ТИХИЙ УГОЛОК МОЕЙ ДУШИ

Жизнь прожить – нехитрая наука: отыщи любовь да сбереги… Место жизни – ближняя округа, далью не прельщайся, не беги. Даже если жизнь обыкновенна, делай все, что можешь, от души, понимай всему живому цену и судить чужого не спеши. Трать себя, живи неосторожно, выгод не считай, не мелочись… Пусть с людьми и сложно, и тревожно, ты пойми их суетную жизнь. Жизнь, коль вдуматься, простая штука. Главное, ни разу не предать. Жизнь – совсем не сука и не скука, если станешь дальним сострадать. И живи! В любую непогоду! Сочиняй свой собственный мотив. А любить жену, друзей, природу — не такой уж, право, примитив. Эльдар Александрович Рязанов 1998г.

ПОМЕРЕЩИЛОСЬ... Померещилось, будто у двери В тёмной комнате за моей спиной Ты как тень стоишь, тихо говоришь, Не израненный, и ещё живой. Словно не было страшных похорон, Не гремел салют у подножия, Не летел к тебе тот убийца-дрон, Что забрал навек душу Божию. Будто не было дней томительных, Как ждала звонка поминутно я. Как пришло письмо в дверь открытую, И в глазах круги плыли мутные. Как тянулся день у огня свечи, Ночь рвала покой снами вещими... Оглянусь, спрошу: — Ты ли?.. Не молчи! Тишина в ответ. Померещилось... Уходил, сказал: "Я вернусь, ты жди! Будет петь весна трелью звонкою." Грянул звон, как гром, крик застыл в груди: Ты пришёл зимой... с похоронкою. Где он, подлый враг?!! Кто бы подсказал? Порешила бы злого Каина! От бессилья боль пеленой в глазах, И течёт слеза неприкаянно. Как мне жить теперь без тебя, родной? На душе разлом, в сердце трещина. Словно тень стоишь за моей спиной. Только пуст мой дом. Померещилось... Автор - Юлий Дымов 23.12.2025 г.

«Мaтери жавнуть не дадут!» — постоянно пригoваривала моя прабабушка. Она была из глухoй завoлжской деревни. Абсолютно безграмотная. Умела только вывести кое-как, кoряво «Мария», а дальше закoрючка на каких-нибудь документах. Фамилию свою бабулька, как её называли все, кроме дeдульки, так письменно и не oсилила. Дедулька называл её «мать». И она была матерью. Всей нашeй бoльшой семье. Однo время в их доме жили: бабулька, дедулька, их дочь (моя бабушка, растившaя меня как сына), её брат, моя мама, дети брата, жена брата, две кошки. Плюс ещё присоединились мы с братом. Мы не жили, но прихoдили. «К бабульке идeм!" — объявляли нам, и радость была бездоннoй. Бабулька любила всех. За столом собиралось до двадцати рыл. Обeд. «Матери жавнуть не дадут!» У бaбульки была лeтняя кухня, с керогазом. Запах керосина навсегда ассоциируется с жареной картошкой, щами, бабулькиным «Куды ж ты лезешь, иди отсюдoва! Обoжжёсси, Оспoди, пра!» Моя дочь сейчас говорит Пуху (наглому и вредному щенку): «Иди отсюдoва!» Я её не переучиваю. Это от бабульки. Я так считаю. А ещё глаза. Я часто смотрю в них. Прa. Бабулька мечется между керогазом и столом. К керогазу никого не подпускает. «Оооспoди, матери жавнуть не дают!» — восклицает она и мчится. Мне не было и года, когда я обварился кипятком. Месяц в реанимации. Врачи сказали «Одежду нельзя, только лёгкую простыню. И побольше на свежем воздухе!» Свежий воздух был у бабульки. В 90-х я часто бегал к бабульке. Вроде как помoгать. Девяностолетняя бабулька уже, до мoего прихода, натaскала угля, растопила печь, натаскала воды с колонки, заварила чай. «Бабульк, да я сам же бы сделал!» — возмущаюсь я. «А я чавож, сидеть тут буду сиднем, пра? Я ж чай ишшо не бaбка! Щас, погодь, яблок тебе из погрeба натeшшу!» В погреб я лез сам. Бабулька меня сверху страховала: «Да куды? Вон справа ларь! Осподи, куды ты лезешшь, пра? Полну набирай, шожты кладёшь по-одной (яблоки у бабульки были жeнского рода)!» У бабульки очень многое было женского рода: яблоки, документы, безобразие. «Безобразия какая!» — выгoваривала бабулька, когда на улице лёд, а ей на колoнку за водoй. В лихих 90-х её пытались огрaбить. Два малолетних урода влезли нoчью в дом. Нашли, где ценное искать… «Сынки, да што надо, ть?» — на пороге появилась бабулька. — Храпьте, коль работа такова, но хуть чаим напою, пра?» Сынки сдристнули. «А я пра, Андрюш, испужжаласс! Стоять два демона, прасти Осподи, тонкие (худые. — А. А) как смерть! Жалко стало, пра!» — рассказывала она мне потом. Андрюшей меня называли только бабулька и бабушка. Больше из родных никто. Только Андреем, как на пoминках. Бабулька была семьёй. В 1996-м её дом снесли, а её переселили в хрущевку. За углем/водой/яблоками ходить не надо. Бабулька быстро сдaла. Умерла. В 95 лет. И семьи не сталo. Бабулька была абсолютно безграмотной. С трудом могла поставить подпись. Создала и вырастила всю семью. Я, с ученoй степенью, учитeль в немецкой школе, свободно говорящий и пишущий на трёх языках, выхoжу по утрам курить и спрашиваю бабульку: «Бабульк, ну што не так, пра? Осподи, ослобoни!» Я не стою её мизинца. А она мне, улыбаясь и целyя, как тогда, в прoстыне, говорит принцип любой здоровой крeпкой семьи: «Мaтери жавнуть не дают!» Автор: Андpeй Алeмпьeв

УВИДЕЛА СЛУЧАЙНО Жили у нас в Заречье Лена с Игорем. Жили, как говорится, ладно, ровно. Больше двадцати лет рядышком шли, всё пополам делили - и радость, и заботы. Двоих сыновей, Мишку да Ваньку, на ноги подняли. Парни-то уж в райцентр упорхнули, своими семьями обзавелись. А Лена с Игорем остались вдвоем в своей крепкой избе. Лена - бабочка тихая, работящая. Хозяйка она была - любо-дорого посмотреть, ни минутки без дела не сидела. Зайдешь, бывало - на заборе банки на солнышке блестят, кусты смородины аккуратно подвязаны, а в сенях пахнет парным молоком и печеной тыквой. Уютно так, что присядешь - и уходить не хочется. А сама она - всё молчком, всё с улыбкой кроткой. Игорь же мужик был видный, хозяйственный. И, скрывать не стану, любил он, когда его хвалили. Выйдет, бывало, на улицу, грудь колесом, и ждет, чтоб соседи его работу приметили. Лена-то привыкла к нему, хвалила тихо, по-свойски. А ему, видать, этого не хватало. И вот… Купила соседний с ними дом Лидия. Перебралась к нам из села Высокое. Не ближний свет, скажу я вам. Женщина она была одинокая, шумная, яркая. Платки всё цветастые носила, смеялась так, что на другом конце деревни слышно было. И то ей нужно подсобить, и это. То калитка у нее покосилась, то ведро в колодец ухнуло. И всё она к Игорю: «Игорёк, выручай! Без тебя, рукастого, ну никак не справлюсь!». А тот и рад стараться. Инструменты схватит - и бегом к соседке. Смотрю я на это дело, когда мимо их дворов с сумкой своей фельдшерской иду, и душа не на месте. Лена-то всё видела. Выйдет на крылечко, вытрет руки о передник, посмотрит на соседкин двор, где муж топором машет, вздохнет тихонько и обратно в избу уйдет. Ни слова упрека, ни крика. А Лидия всё нахваливает: «Ох, Лена, какой у тебя мужик золотой! Дай бог каждому!». Лена только кивнет в ответ. Грянуло всё в конце октября. Ох, и денек был… Небо серое, тяжелое, словно старая шинель. Дождь мелкий, холодный так и сеет, так и сеет. Дорогу развезло, грязь на сапоги резиновые налипает. Я тогда с вызова шла, от бабы Нины, царствие ей небесное. Иду мимо их домов. Вижу, Лена из сельпо возвращается. В старенькой болоньевой куртке, капюшон натянула, чтобы от дождя колючего укрыться. В руках авоська, там хлеб, сахар. Подошла она к своему двору, дай, думает, Лидии спички с солью занесу. Та ведь еще с утра через забор кричала, просила в сельпо ей прихватить. Лена подошла к летней кухне, заглянула в приоткрытую дверь… и замерла. Авоська из рук выпала и спина вдруг стала такой прямой, натянутой, как струна на старой гитаре. Я не видела, что там внутри было. Да и не нужно это. Я по лицу Лениному всё прочитала. Оно вмиг стало белым, как первый снег. Игорь там что-то бормотать начал, голос Лидии испуганный пискнул. А Лена… Она не стала кричать. Не стала бить посуду или волосы соседке рвать. Она медленно, тяжело повернулась, ступила в холодную, чавкающую грязь и пошла к своему дому. Спина прямая, а шаги такие, будто она не авоську несет, а мешок с камнями. Вечером того же дня пришла она ко мне в медпункт. Села на кушетку, руки на коленях сложила. Пальцы холодные, дрожат мелкой дрожью. - Семёновна, - говорит тихо так, голосом бесцветным. - Накапай мне валерьянки. Спать не могу. Глаза закрываю, а перед ними всё это… Я ей не только валерьянки, я ей чаю горячего налила. Сидела рядом, слушала. А что тут скажешь? Слова в таком горе - что сухие листья по ветру, толку от них никакого. На развод Лена подала сразу. Игорь метался, прощения просил, на крыльце ночевал. Соседи шушукались, кто-то Лену осуждал: мол, с кем не бывает, из-за одной оплошности семью рушить. А Лена просто собрала его вещи в два узла и на крыльцо выставила. - Не могу я, Игорь, - сказала она ему тогда, и голос ее даже не дрогнул. - Грязно мне. Иди. Он к Лидии сунулся, да только не ужились они. Через месяц уехал Игорь куда-то под райцентр, на пилораму работать. Так и сгинул с наших глаз. А вскоре и Лидия дом продала. А Лена осталась одна. Живет, работает, огород сажает, с людьми здоровается, а в глазах - пустота. Словно свет в доме выключили, а окна ставнями заколотили. Прошлой жизни нет, а новой она боялась пуще огня. Сколько я к ней ни захаживала, сколько ни пыталась на разговор вывести - всё без толку. «Всё хорошо, Семёновна, - отвечала она, протирая до блеска и без того чистый стол. - Мне одной спокойнее. Никто не предаст, никто не обидит». Горькое это спокойствие, милые мои. Так прошло несколько лет. Я уж на пенсию вышла. Лена всё так же одна свой век коротала. Волосы сединой тронуло, морщинки у глаз залегли. И тут по весне появился у нас в Заречье дачник один, Николай. Купил дом возле старой липы. Из райцентра мужчина, разведен давно. Решил, видать, к земле поближе перебраться. Мужик он оказался основательный, не суетливый. Не из тех, кто с порога в друзья набивается. Май в тот год выдался теплый, дружный. Земля парила, зелень первая пробивалась. Николай то старые яблони в саду обрезает, то крыльцо облупившееся зачищает да красит. И всё молча, споро. Однажды смотрю, идет он по нашей улице. В галошах, в куртке легкой. Остановился у Лениного палисадника. А она там в это время грядки под зелень копала. - Доброго здоровья, хозяюшка, - говорит он своим густым, спокойным голосом. - Не подскажете, где тут у вас рассаду помидорную раздобыть можно? А то я в огородных делах пока не сильно понимаю. Лена разогнулась, посмотрела на него настороженно. - У Потаповых спросите, на той улице, - ответила сухо и снова за лопату взялась. Николай кивнул, поблагодарил и ушел. Не стал навязываться. Но деревня-то наша не город большой. То у автолавки пересекутся, то на почте. Николай всё здоровался приветливо, но в душу не лез. То в сельпо тугую дверь перед ней придержит, когда она с полными руками выходит, то просто кивнет приветливо при встрече да о погоде пару слов скажет. И я стала замечать, как Лена понемногу оттаивать начала. Замечали, как весной лед на реке ломается? Сначала трещинка маленькая, потом другая, а потом - хрясь! - и пошла вода живая. Дело было в середине июля. Жара стояла такая, что пыль на дороге горячая была, босой ногой не ступишь, марево над полями висит. Вечером собралась гроза. Небо потемнело, тучи лиловые, тяжелые набежали, ветер поднялся такой, что старые тополя застонали. Потянуло от реки той особенной тревожной прохладой, что всегда бывает за минуту до сильного ливня. Я сидела у себя на веранде, смотрела, как стихия разгуливается. И тут вижу: Лена в своем дворе мечется. У нее там, за летней кухней, пленку на парнике ветром сорвало, парусом надуло. Она в одном ситцевом платьишке бьется с ней, пытается край удержать да кирпичом придавить. А куда там! Ветер из рук рвет, по лицу хлещет, того и гляди её саму с ног собьет. И тут от соседнего двора бежит Николай. Подбежал, молча перехватил этот трепыхающийся край пленки, натянул крепко, своими руками прижал, да ловко так кирпичами обложил. Лена и ахнуть не успела, как всё на место встало. И в эту самую секунду небеса разверзлись. Ливануло так, словно кто занозу из тучи вытащил. Капли крупные, ледяные, по листьям лопуха как картечь забили. Пыль дорожная вмиг в грязь превратилась. Они бегом на Ленино крыльцо кинулись, под спасительный козырек. Мои-то окна как раз на ее двор выходят. Смотрю - Лена стоит у двери, плечами ежится. Платье вмиг вымокло, к телу прилипло, от прохладного ветра ее аж колотит всю. Руки на груди скрестила, словно закрыться от всего мира хочет. А Николай… Вдруг снимает куртку с себя и молча, спокойно так Лене на плечи накидывает. Лена в эту куртку вцепилась побелевшими пальцами, голову опустила, и вдруг плечи у нее затряслись. Сначала мелко-мелко, а потом всё сильнее. Не от холода это было, ох, не от холода. Знаете, как бывает? Когда человек боль свою от чужих глаз прячет, он держится. Спину прямо, губы сожмет и терпит годами. А стоит чужому человеку подойти да заботу проявить - ниточка-то эта натянутая внутри и лопается. Словно плотину весной прорвало, уж никаких слез не удержать Она уткнулась лицом в воротник этой куртки, судорожно сжала ткань. А Николай… Вот что мужика красит, так это понимание. Он просто стоял рядом. Большой, надежный. И смотрел не на нее, чтобы не смущать, а на дождь. Давая ей время выплакать ту горькую обиду, что она столько лет от чужих глаз прятала. С того дня всё у них по-другому пошло. Не было ни свиданий под луной, ни речей громких. У нас в деревне любовь-то по-другому показывают. Осенью смотрю - Николай на Ленином огороде картошку копает. Тяжелую работу на себя взял. Она следом идет, ведра собирает. И столько в их движениях согласия было, словно век вместе эту землю обихаживали. Зимой он ей снег чистил, дрова колол. А она ему то пирогов горячих через забор передаст, то баночку малинового варенья сунет. И глаза у Лены изменились. Ушла из них та остывшая зола. Появился свет тихий, ровный. Как от лампадки. Не стала та давняя измена для нее концом света, хоть и казалось поначалу, что жизнь рухнула. Просто отболело, отвалилось, как сухая кора со старой яблони, чтобы дать место новым побегам. Нашла она свое счастье. Тихое, не показное. Где можно быть слабой, растрепанной под дождем, заплаканной. И знать, что тебя не предадут, а просто укроют от ветра своей курткой. Вот ведь как судьба-то пишет, дорогие мои. Никогда не знаешь, где узелок развяжется, а где новая ниточка крепко-накрепко сплетется. Вот сижу я, вспоминаю их, и думаю… А как вы считаете, можно ли после такого горького предательства, когда тебе в самую душу плюнули, снова научиться доверять человеку? Ваша Валентина Семёновна.

В одном фильмe прозвучала хорошая фраза: "Жизнь коротка, eшь дeceрт пeрвым". Мы cклонны откладывать вce на потом: мeчты, любовь, рeшeния, которыe cпоcобны измeнить жизнь. Чeрпаeм большой ложкой похлeбку из буднeй и думаeм, что когда-то cамо cобой cлучитcя. Пробовал. Нe прокатит. Поэтому лучшe вeдитe cчёт cчаcтливым мгновeниям, а нe калориям, и попробуйтe хотя бы один дeнь прожить нe по правилам, а по чувcтвам... Олeг Рой

"Или ненормальная или гениальная" - так сказали про Маргариту Терехову на вступительных экзаменах. В 1974-м Тарковский позвал её в фильм «Зеркало». "Представьте себе, что именно у него на съёмках я больше всего вмешивалась в процесс. И он меня терпел, что совсем невероятно. Но однажды он посмотрел на меня своими зелёными глазами и спокойно сказал: «А по хохотальнику?». Я засмеялась, а потом снова продолжила приставать с предложениями"— делилась Терехова. Она гениальна в любой роли, её точные, невероятные интонации, взгляд, энергетика - как будто она знает нечто большее... Ее мечтой было сыграть роль блаженной Ксении Петербургской... Дорогая Маргарита Борисовна, спасибо Вам за Ваш талант, за Ваши роли. Спасибо, что Вы есть у нас. ©Наталья Белоусова

Что-то лето занепогодилось, Плачет дождик который день. Тучи в небе расхороводились, Раскидали сырую тень. Я ищу среди них хоть пятнышко, Неба чистого уголок, Чтобы взяв за лазурный краешек, Растянуть голубой платок. Чтобы дождик чуть-чуть, да с радугой, Что бы солнечный небосвод, Чтоб июльской побольше сладости, Лета жаркого хоровод.... Дай нам лето напиться солнышком, Надышаться твоим теплом. А с осенним тоскливым дождиком Погрустим-поплачем потом. Анна Корягова

Самое страшное в смерти - слово “никогда”. Если с кем-то ссоришься, есть шанс помириться. Выяснить недоразумение, попросить прощения или принять его, решить для себя, что дороже - обида или долгие годы дружбы. Но даже если отношения заканчиваются, спустя время вы все равно сможете друг к другу - уже в новом качестве - вернуться. Когда человек уезжает, есть надежда на встречу. Живую или по видеосвязи, по телефону или в мессенджерах. Даже с другим краем Земли есть теперь контакты, можно позвонить или написать. Да и бумажные письма никто не отменял, если что. Когда человек умирает, это навсегда. Все, что ты не успел сделать, ты не сделаешь никогда. Не обнимешь, не признаешься, что любишь, не извинишься за причиненную боль, не расскажешь о своих делах и не спросишь, как поживает он. Уже не поживает. Не достучаться, не докричаться, не позвонить, не написать. Не. Насовсем. Кто не успел, тот опоздал. Этим и страшна смерть - своей неотвратимостью. Если вы хотите о чем-то сказать своим близким, говорите. Не ждите удобного случая, не стесняйтесь и не думайте, что о вас подумают. Любите, обнимайте, дарите тепло и ласку - потому что в любой момент этого может не стать. Все на свете можно исправить, кроме смерти. Живите, друзья. Как можно дольше. Ваш Олег Рой