Аномалии мистика и не только

Ши Лонг, конечно, никогда не мечтал о такой работе, но, с другой стороны, платили исправно и достаточно, кредиты, соцпакет… Он привычно делал утренний обход, не спеша идя по коридору и поглядывая на панели мониторов, расположенных у дверей, с видео из камер заключения. Его всё устраивало — работа-то в целом непыльная. Опять же никаких проблем с корпусом безопасности. Да, приходилось торчать по два месяца кряду здесь, в «Lost plаse», ну так и что? Зато он делал полезное дело: охранял самых отъявленных мерзавцев, наиопаснейших преступников в КСС*. Все они должны были закончить своё никчёмное существование именно в «Lost plаse». И никаких инъекций или, как три века назад, электрических стульев, всё радикально просто: шлюз, открытая дверь и космос. Вот, кстати, один из сегодняшних смертничков. Ши подошёл к очередной камере. Видео он собственноручно отключил тридцать шесть часов назад. Обычно ограничивались только ночными часами, но здесь Ши не устоял перед умоляющим взглядом выразительных тёмных глаз посетительницы — фигуристой со вкусом одетой умопомрачительной брюнетки. Он ещё подумал, что же такую, как она, могло связывать с таким, как Орёл? Все документы у неё были в полном порядке. И так как по гуманным законам Коалиции Солнечной Системы даже самому отъявленному экстремисту и антисоляристу положено последнее свидание, то не ему, Лонгу, было что-то тут менять. Пусть его так и подмывало несколько раз за это время подглядеть за парочкой… Но правила есть правила. Экран был тёмным, и только жирным крупным шрифтом наверху справа желтела надпись «Dmitriy Orel». Ши Лонг вывел на сенсорной панели меню управления и включил камеру. Посетительница сидела на койке, спокойная и, вопреки печальным обстоятельствам, ничуть не угнетённая. Обычно близкие приговорённых были напряжены и подавлены, а эта из-за мечтательной улыбки казалась расслабленной. Заключённого в помещении не наблюдалось. Лонг отключил защитное поле и, проверив на автомате, на месте ли электрошок, открыл дверь. — Где он? Женщина подняла уставший взгляд — Ши ещё позавчера поразился его глубине. — Там, — кивнула она в сторону миниатюрной душевой. Два шага, и он бесцеремонно распахнул дверцу кабинки. Орёл стоял к нему спиной под струями воды. — Перед смертью не отмоешься, — презрительно прокомментировал Ши и, развернувшись, пристально посмотрел на брюнетку. — Мэм? С вами всё хорошо? — Лучше некуда, — ответила она, встала и, прихватив небольшой кейс, вышла из камеры. Ши Лонг проследовал за ней, закрыл дверь и восстановил защитное поле. Его озадачил, прямо скажем, не самый типичный ответ, но, списав всё на переживания, испытываемые в связи со скорым уходом из жизни пусть и мерзавца, но, по всей видимости, дорогого ей мерзавца, он едва заметно пожал плечами, велел: — Следуйте за мной, — после чего направился вдоль по коридору. * * * Знойная брюнетка покинула «Lost plase» спустя час — с остальными посетителями. Казнь по традиции должна была пройти в полдень, и в половине десятого Ши Лонг вернулся к двери Орла. Неладное он заподозрил сразу, как не обнаружил на экране заключённого. Обеспокоенный, разблокировав вход, он забежал внутрь. Да, в камере было пусто! Ши уже готов был сообщить о побеге, но тут услышал, как в душевой льётся вода. — Что за чёрт?! — вырвалось у него. Распахнув дверь кабинки, он увидел приговорённого в том же положении, что и в утренний обход: голый, мокрый и какой-то бледный, тот всё так же неподвижно стоял под струями спиной к нему. — Заключённый! Орёл не шевелился. — Заключённый! Повернись! Ноль реакции. Не выдержав, Лонг грубо схватил Орла за скользкое плечо и вытащил из кабинки. Он ожидал сопротивления, но его не было. Напротив, от рывка они едва не кувыркнулись на пол. Ши отпустил заключённого и отступил на шаг, разглядывая его. Орёл был не в себе: отстранённый бессмысленный взгляд, лицо ничего не соображающего человека. Чем она его накачала? — Дмитрий! — позвал он. — Эй! Слышишь меня? — Увидев, как челюсть матёрого преступника подрагивает, словно он вот-вот разревётся, Ши влепил ему смачную затрещину в надежде привести того в чувство. — Твою мать, очнись! Орёл слыл неплохим бойцом, и Ши приготовился к отпору, но тот отреагировал очень странно. Он вздрогнул, всхлипнул, прикрыл голову руками, выставив локти вперёд, и как-то противоестественно для такого здорового мужика скукожившись, осел на пол. * * * — Это уму непостижимо! — взволнованно в который раз повторял Фишер — тюремный док. — Да как такое вообще возможно? Хотя это объясняет регресс умственных способностей… Но как такое может быть? Рахуд Дас — их босс, меривший лазарет шагами, — резко остановился и нетерпеливо прервал его причитания: — Давай, Фишер, быстро объясни, что с ним не так? — Это сложно объяснить быстро, сэр… Но у меня есть гипотеза. — К чёрту гипотезу! Через двадцать минут я должен выбросить этого засранца в космос! И, знаешь, мне глубоко наплевать, что с ним, но я хочу быть уверенным, что этот идиот, — он кивнул в сторону облачённого в больничный халат, сидящего на койке и тихонько ритмично покачивающегося мужчины, — что этот идиот тот самый Дмитрий Орёл! — Да… ДНК-тест показал полное соответствие. — Ну так и что ты тогда мечешься, Фишер?! В чём, чёрт тебя дери, странность? — Теломеры… — Чего ты там бубнишь? Объясняй по-человечески. А лучше так, чтоб тебя понял надсмотрщик! Такой, как я, Фишер! Или даже такой, как вот этот! — Рахуд бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Ши. — Видите ли, сэр, мы имеем полное соответствие ДНК, но вот хромосомы… Теломеры хромосом этого, эм… индивида намного длиннее, чем… — Док снова замялся. — Да говори уже! Чем что? Фишер нервно сглотнул, но продолжил: — Они как у младенца, сэр. Перед нами Дмитрий Орёл, это однозначно, но его биологический возраст… Ему точно не сорок два года. — Он что, омолодился? — поразился Рахуд Дас. — Ты слышишь себя, Фишер? Он выпил эликсир молодости? О чём ты вообще? Лонг, — он снова обратился к Ши, как бы взывая к поддержке, в которой, конечно, не нуждался, — как тебе такое? Впрочем, плевать. Этот пустой человеческий материал — Дмитрий Орёл. И точка. Готовьте его к казни. * * * — Как тебе это удалось? — спрашиваю я. — Удивительная сентиментальность для двадцать четвёртого века, — сногсшибательно улыбается Юлька. — Последнее желание. Поправочка: не последнее, а постоянное. До чего же она прекрасна! Гори всё синим пламенем: моё заключение, суд, казнь. Лонг пожирает её глазами и лыбится так, что его физиономия вот-вот треснет. Врезать бы ему на прощание. — Много не кувыркайтесь, — ухмыляется он. — Видеокамеры, — мурлычет Юлька. — Не беспокойтесь, мэм. Наконец-то он выходит. Проём тут же зарастает кевларом и для пущей надёжности силовым полем. Она шагает ко мне и, подтолкнув, припечатывает к стене. — Долетался, Орёл? Ты полный кретин, — шепчет Юлька, прежде чем поцеловать. — У нас мало времени. — Неужели? — бормочу я, ловя её губы. Вдруг она отстраняется: — Митя! Так меня называет только Юлька и мама. До чего идёт ей быть серьёзной: карие глазищи чернеют. Сейчас начнёт отчитывать. Да знаю я, сам во всём виноват. Снова притягиваю её к себе: — Ты здесь. У нас впереди тридцать шесть часов, чего ещё желать? — Идиот, — злится она, — отпусти! Пока камеры отключены! — Именно… Пока отключены… Юлька упирается ладонями мне в грудь: — Думаешь, я здесь ради прощального секса? — А разве нет? — Помоги, — командует она, расстёгивая костюм на спине. — Ты бы определилась… — Заткнись. Там — под лопаткой. Пальцы гладят нежную кожу. По указанному адресу нахожу уплотнение. — Достань его! — приказывает Юлька, протягивая крошечное лезвие. Вот же лиса: пронесла, замаскировав под ноготь. Похоже, моя девочка что-то придумала. Тяжело вздыхаю и режу, хорошо, что имплантат совсем неглубоко. — Больно? — Там анестетик. Не парься… И справа тоже. Проделываю ту же операцию. В моих руках два окровавленных небольших устройства. Заклеиваю ранки пластырем. Умница: всё предусмотрела. — Что это? — Позже объясню. Теперь моя очередь, — усмехается она. Не успеваю до конца застегнуть её «молнию», когда она разворачивается: — Снимай штаны! — Уверена? — А то! Ну? Хочешь пережить послезавтра? — Я бы снял их и на гораздо более мягких условиях… — Ха-ха, не дрейфь, Митя, прорвёмся. — Её улыбка приобретает плотоядный оттенок. Она опускается на колени. Чувствую волшебное прикосновение Юлькиных пальцев и тут же кусаю губы от боли. — На вот, — закончив, вкладывает мне в руку салфетки, крохотную ампулу с анестетиком, тампон и пластырь. — Приведи себя в порядок. И пока я, стискивая зубы, вожусь с раскуроченным бедром, она очень ловко разбирает только что извлечённый из моего тела регенератор. Недавно я восстановил потерянную ногу, но поленился избавиться от него. Юлька принесла маленький кейс. Потрясающая женщина: убедила охрану — разрешили взять с собой! Она достаёт из него пачку тампонов, упаковку каких-то кексов, плитку шоколада, пилюли, презервативы и пакетик с бельём. Вытряхивает всё из последнего и разворачивает. Он оказывается очень вместительным. Перекус отодвигает в сторону, остальное сгребает в кучу, включая извлечённые импланты, и удаляется в душевую. Иду за ней: — Что ты делаешь? Бросает на меня быстрый взгляд: — Не мешай. Потом. Боюсь задавать вопросы. Лучше не отвлекать, она всегда знает, что нужно делать. И зря я её не послушал: столько лет подготовки — всё прахом. Вездесущий корпус безопасности. А ведь мы были так близки. — Юль, вы же не остановитесь? Набрав в пакет воды, она колдует над ним, не обращая на меня внимания. — Это же не конец! Вы должны продолжать бороться! Протекторат КСС падёт. Мы уже давно ничем не обязаны Земле. — Дим, ты не на долбанном слёте астероидян, можешь не тратить своё охренительное красноречие, — поднимает она глаза и с упрёком добавляет: —Терпение. И ты не мог бы выйти? Тут ужасно тесно. Выхожу, сажусь на пол, обхватив колени, и наблюдаю за Юлькиной тенью за матовым стеклом. Время, отведённое нам драгоценное время, всё идёт и идёт. Наконец, она выпрямляется: — Семь минут одиннадцатого. Успеваем. Что успеваем? Неизвестность сводит с ума. Юлька покидает душевую, закрывая за собой дверцу, после чего подходит ко мне и садится рядом: — Горло пересохло. Протягиваю ей кружку с несладким астерским чаем. Она делает несколько глотков. — У нас есть часов двадцать. Чем займёмся? — Расскажешь, что ты задумала? — Меньше знаешь — крепче спишь, — шепчет она, и я чувствую восхитительный запах её кожи, от которого голова идёт кругом. * * * — Митя, пора… — Чёрт! — продираю глаза. — Хватит дрыхнуть. Пойдём. — Она берёт меня за руку и тянет за собой к душевой. В темноте почти ничего не видно. Спросонья не соображая, на кой чёрт мне сейчас водные процедуры, подхожу к кабинке. — Серьёзно? — удивляюсь я и вдруг понимаю, что за матовым стеклом что-то есть. Юлька осторожно отодвигает дверцу. Вглядываюсь. — Твою ж мать! Она сжимает мою ладонь: — Тише, напугаешь его. Прямо на поддоне в позе эмбриона скорчился голый мужик. — Это?.. — Делаю шаг назад. — …Твой клон. Он останется здесь, а тебя я заберу с собой. — Хорошо придумано… Но, милая, зачем так рисковать? Могла бы сделать себе таких… штук семь — была бы неделька. — Дурачок, ты — единственный. А это — просто кукла. — Ладно. Допустим… А как быть со мной? Спиной чувствую Юльку, прижимающуюся ко мне, слышу её приглушённый шёпот: — Пересадка личности. — Псевдонаучная хрень. Известно, что без личности тело умрёт. — Знаю, — говорит она, всаживая иглу в основание моего черепа, — не бойся, больно не будет. Как ей удалось пронести шприц? Моя девочка!.. Похоже, я лежу на полу. Перед глазами чернота. Прислушиваюсь к ощущениям. Я парализован? И, кажется, не слышу своего сердца. * * * Без пяти семь. Ночь выдалась та ещё: монотонное обучение тупого клона, мерзкая утилизация ненужного тела… Мы сидим на койке и сквозь шум воды замечаем, как пропадает гул силового поля. Заходит Лонг: — Где заключённый? — Там, — отвечаем мы, кивая в сторону кабинки. Он резко распахивает дверцу и хмыкает: — Перед смертью не отмоешься… — Потом пристально разглядывает нас и хмурится. — Мэм? С вами всё хорошо? — Лучше некуда, — отвечаем мы и, прихватив кейс, покидаем камеру. ____________ *КСС — Коалиция Солнечной Системы (Solar System Coalition) Автор: Мария Сергеева #рассказы

Алина толкнула калитку — как обычно, незаперто. Тришка со щенячьим визгом бросился под ноги и закрутился юлой. — Да погоди ты, дай хоть зайти! Мам? Ты где? Опять на грядках копается… Алина занесла тяжёлые пакеты в дом, сменила городские ботиночки на видавшие виды галоши и вышла в огород. Тришка снова путался в ногах и выжидательно поскуливал. — Да будут тебе вкусняшки, будут! Балбес бестолковый… Галоши чавкали по грязи, Тришка уже успел обляпать джинсы грязными лапами, и как же вообще это всё надоело! Куры, которые по-хозяйски расхаживали в огороде, негодующе закудахтали, убираясь с дороги. Полосатый котяра с меткой кличкой Бандит вспрыгнул на поленницу и оттуда наблюдал за суматохой. — Мам! Ну далась тебе эта картошка! Я тебе осенью сколько надо привезу. Хоть тонну. Зачем ты опять тут корячишься? Вера Михайловна тяжело распрямилась, потирая поясницу, и оперлась на лопату. — Ой, Алиночка! Не ждала я тебя так рано. Хотела пирожков ещё напечь… Алина вздохнула и отобрала лопату. — Вот и пойдём лучше пирожки печь. Оставь ты этот огород! — Так зарастёт ведь. Потом сорняки выдирать замучаешься… Вернувшись в дом, Вера Михайловна засуетилась, обминая поднявшееся тесто. Алина принялась разбирать пакеты и раскладывать их содержимое по полкам шкафчика и холодильника. — Да куда ж мне столько! Опять полный багажник привезла. Мне одной это и за год не съесть! — Ну а что ты на одной картошке сидишь. Так тоже не дело. Я тебе говядину привезла, вот. Суп сваришь и Тришке погрызть косточка останется. Пойду ему вкусняшки отдам, а то он уже извёлся весь. Алина поскорее выскочила за дверь, чтобы не слушать возражений матери и чтобы та не увидела накатившие на глаза слёзы. Отца нет уже больше года, но каждый приезд в родительский дом вызывает слишком много воспоминаний. В воздухе будто до сих пор витает его запах: смесь табака и одеколона. Кажется, вот-вот скрипнет калитка, и отец войдёт во двор и скажет: «Алинушка, смотри, каких я карасиков наловил, сейчас жарить будем!»… Тришка нетерпеливо выхватил угощение, плюхнулся где стоял и с наслаждением вонзил зубы в сушёное свиное ухо. Алина невольно улыбнулась: ну чисто ребёнок! Каждый раз будто конфетку выпрашивает! Но улыбка тут же сползла с лица: и куда ж его девать-то потом, в город ведь не заберёшь, а прочую живность и подавно… Алина сморгнула слёзы: она приехала с настроем на решительный разговор, и лучше уж его не откладывать! На кухне уже шкворчал на сковородке лук, а Вера Михайловна раскатывала тесто. — Ох, и разбаловала ты его! Ну зачем собаке такие деликатесы привозить? Дорого, небось… Он у меня и так не голодает, вон пузо отъел какое! Алина слышала, но не слушала. — Мам… — Она опустилась на табуретку напротив матери. — Мам, послушай меня, ладно? Скалка в руках Веры Михайловны на мгновение замерла, потом расплющила комок теста асфальтовым катком. — Алиночка… — Ну мам! Тебе осенью уже семь десятков стукнет! Ну как ты здесь одна жить будешь? Дрова колоть, таскать, печку топить, корову эту доить… Ну зачем тебе корова? Сколько мороки с ней одной! А ты ещё и огород сажать вздумала!.. — Ну а куда ж я её дену? — тихо ответила Вера Михайловна, не поднимая глаз от скалки. — Тоже ведь живая душа. И кормить надо, и доить. Зато молочко всегда своё. Я там тебе приготовила: сметанка свежая, творожок для Яночки, маслица немножко… — Ну ма-а-ам! Да в любом магазине завались этого всего! Зачем самой-то здоровье гробить? — Да разве ж в магазине молоко? Мне на рынке покупательница рассказывала, взяла в магазине молоко, а оно две недели в холодильнике простояло и не скисло. Это что ж они там с ним делают? Как может молоко не скиснуть? А творог? У меня-то жирненький, с цельного молока, а в магазине твоём что? Его же есть невозможно! Ко мне одна мамочка специально приходит, кроме вашего творожка, говорит, мой Егорка никакой другой не признаёт… Ой, заболтала ты меня! Вера Михайловна бросилась к сковородке, от которой потянуло пригоревшим луком. Алина вздохнула. «Решительный разговор» в очередной раз зашёл в тупик. Вера Михайловна смешала поджаристый лучок с пюрешечкой. Алина взяла другую ложку и принялась тоже лепить пирожки. Обе молчали, избегая смотреть друг на друга. — Мам, ну в кого ты такая упрямая, а? — наконец нарушила молчание Алина, когда смазанные желтком пирожки отправились в духовку. — Так ведь в тебя, наверное, — улыбнулась Вера Михайловна, но тут же посерьёзнела, села рядом с дочкой и приобняла её. — Алиночка, не изводи себя так. Ничего мне не сделается. Вон, Дарье Петровне уже за восемьдесят, а она всё сама со всем хозяйством управляется, так что какие мои годы. Ты лучше своими делами займись. У тебя работа, семья, ты про них думай. Нечего каждую неделю за сто с лишним километров мне продукты тащить. У меня своего хватает, а чего не хватает, так я и сама куплю… Алина замерла и зажмурилась, испугавшись, что вот-вот слёзы вырвутся наружу. Вера Михайловна резко сменила тему: — Ты тут за пирожками пригляди, а я пойду пока Манюню домой приведу да подою. Заберёшь парное молочко да и поезжай, дома-то заждались тебя поди. Тёплая тяжесть материнской руки ушла с плеч Алины. Чуть заскрипели половицы, входная дверь мягко хлопнула, закрываясь. Слёзы прорвались. И с ними пришло осознание — простое и стыдное. Она хочет забрать мать в город не для того, чтобы той легче жилось, а потому что боится. Боится, что однажды будет как с отцом: звонок среди ночи, дрожащий голос матери, и скорая, которая не успеет. И она сама тоже не успеет, хоть и неслась по пустынной ночной дороге на предельной скорости. Но с отцом мать хотя бы была рядом и могла набрать её номер. А теперь кто наберёт? Но и характер матери она слишком хорошо знала. Отец всегда смеялся, что мать и дочь — два сапога пара: как разойдутся во мнениях, так нашла коса на камень. Ну и что теперь делать? Самой сюда переехать? Им с Денисом на работу, Янке в школу — каждый день туда-сюда по сто километров мотаться? Тоже ведь не вариант… Алина вытерла мокрые щёки и достала телефон. Список контактов начинался с «1Муж» — чтобы далеко не листать. — Алиша, ты где? Всё ещё у мамы? Ужин скоро будет готов. Мы с Янкой пиццу сделали, твою любимую. — Я… — Голос надломился, но Алина решительно протолкнула слова сквозь комок в горле. — Я сегодня у мамы переночую. Вы ведь справитесь без меня? — Конечно! — Микропауза. Денис всегда точно чувствовал её настроение. — Случилось что? Может, мне приехать? — Нет, ничего, не надо. Просто… помогу маме по хозяйству. — Дать тебе Янку? Она заждалась уже. — Н-нет… не сейчас, ладно? Я завтра позвоню, когда буду выезжать. — У вас там точно всё в порядке? — Да, всё хорошо, давай до завтра. Целую… — И я тебя! Алина поспешно отключилась. Не сказать, что она везунчик по жизни, но вот с мужем ей точно повезло. Как и маме. Вот уж и правда два сапога пара… Алина нарезала привезённую с собой колбасу, добавила на тарелку ломтики солёных огурцов. Набрала мисочку квашеной капусты, смешала со свежим лучком и залила растительным маслом. К возвращению Веры Михайловны кухня благоухала свежей выпечкой, а стол был накрыт к ужину. Вера Михайловна застыла в дверях. — Ты чего это? Праздник, что ли, какой? Ты куда такой стол накрыла? Алина пожала плечами. — А без календаря праздник нельзя устроить разве? Просто потому, что хочется. — А твои как же? Ждут ведь тебя! — Они не маленькие, сами справятся. Ужин уже приготовили. Вера Михайловна встревоженно всмотрелась в дочь, безошибочным материнским чутьём ощущая в ней некие перемены. — Неужели с Дениской поругались? Алина натужно засмеялась и потащила мать за стол. — Да когда мы с ним ругались? В жизни такого не было! Просто решила переночевать у тебя сегодня. Завтра на рынок тебя отвезу и поеду. — Вот ещё, не надо меня возить! Мне тут на автобусе две остановки. — А сумки твои тоже автобус до рынка дотащит? — Алина вдруг обхватила мать руками и крепко прижалась. Как в детстве. — Мам… я… я просто соскучилась… Вера Михайловна замерла. Медленно подняла руку и погладила дочь по голове. — Ну… ладно… оставайся, конечно… — Помедлив, она неуклюже отстранилась. — Давай-ка я тебе молочка налью, парного, давно не пила ведь… Алина жевала пирожок с картошкой, запивала тёплым ещё молоком и смотрела, как мать разливает молоко по бутылкам, готовясь к завтрашней поездке на рынок. В голове бродили странные мысли. Сто километров — это не так уж и далеко. Для дачи вполне нормально, они ведь давно о даче подумывали. А тут уже всё готовенькое. Дом кирпичный, крепкий, сто лет ещё простоит. Вода в доме есть, а хороший септик нынче не проблема. Газ сюда вряд ли проведут, жилых домов всего с десяток и остался, но с отоплением наверняка можно что-то придумать. Сейчас вообще нет проблем с удобствами — всё упирается только в деньги. Давно можно было бы всё сделать, но родители упорно отказывались брать у неё деньги, а на их пенсии особо не разбежишься, конечно. Они с Денисом откладывали на отпуск в Египте, но кому он сдался, этот Египет? Да тут за одно лето можно всё в порядок привести! И отдыхать потом, как белые люди, на своей фазенде: со своей картошкой и с парным молочком от собственной коровки. Яйца опять же свои, ягоды-фрукты. Речка рядом, летом будет где поплескаться. Вопрос лишь в том, что на это скажут Денис с Янкой. В отличие от неё, они оба к деревенской жизни непривычные. Приезжали сюда иногда, но даже ночевать ни разу не оставались. Впрочем, Янка без ума от Тришки: давно просит собаку завести. А тут и заводить никого не надо, все есть уже: и собака, и кошка, и корова, и пара десятков куриц. Интернет, правда, слабо ловит, ну так два дня в неделю как-нибудь и без интернета переживёт! Может, хоть книжки читать начнёт и на улице гулять вместо того, чтобы сутками в телефоне сидеть. Да и с бабушкой хоть пообщается, а то встречаются всего несколько раз в год. Мать наверняка по внучке скучает, каждый раз про неё спрашивает и гостинцы передаёт. А Денис… Они с Денисом почти двадцать лет вместе. Столько раз все проблемы вместе решали, и в этот раз наверняка как-нибудь договорятся. Тем более это была его идея с дачей: свежего воздуха захотелось, шашлычков и баньки. Алина от такой идеи была вовсе не в восторге, понимая, что на своей земле больше вкалываешь, чем отдыхаешь. Но про это мы Денису не скажем: пусть на собственном опыте все прелести деревенской жизни испробует! Она усмехнулась, представляя, каким забавным окажется столкновение мужниных иллюзий с действительностью. Остаётся самое сложное — убедить маму. Вера Михайловна помешивала закипающую в большой кастрюле простоквашу. Алина подошла, встала сзади, приобняла мать и какое-то время наблюдала, как густая белая жижа разделяется на белые хлопья творога и желтоватую сыворотку. Из кастрюли шёл вкусный, знакомый с детства запах. — Мам… А можно мы к тебе каждые выходные приезжать будем? Деревянная ложка с длинным черенком замерла в руке Веры Михайловны. — Чегой-то? Вам, что ли, в городе заняться нечем? — Ну ма-а-ам! Неужели не пустишь родную дочь и внучку с зятем? Вера Михайловна вздохнула и снова заработала ложкой, закручивая ураган в кастрюле. — Ладно, выкладывай уже, что ты там ещё себе надумала, а? Я ж вижу, сидишь тихонько, как кот в засаде, значит, очередную шалость затеваешь. С детства ты такая была. — Да какие шалости в сорок лет! Просто… просто мы с Денисом давно подумывали о даче, но это дорого, туда вкладываться надо, а тут уже всё готовое — ну почти. Септик поставим, котелок, комнатку пристроим, отец ведь хотел, помнишь? Летнюю кухню сделаем, баньку обновим, забор поправим… Алина осеклась под взглядом матери. Но та внезапно улыбнулась. — Ох ты и фантазёрка у меня! А Денис-то твой что скажет? Он парень, конечно, хороший, рукастый, но городской. Зачем ему эта морока? — Ради стакана парного молока от собственной коровки! — засмеялась Алина. Автор: Зоряна Заряница #рассказы

Мальчик отпер дверь и вошёл в квартиру. Он не сказал привычное: "мам, я дома!". Веронике показалось странным, что он не раздевается: не стучат об пол стянутые сапоги, не шелестит зимняя куртка, он не возится, не сопит... — Тимош, это ты? Я селёдку купила, картошка уже дожаривается, скоро будем ужинать. Тишина. — Тимош? Обеспокоенная Вероника на ходу взяла кухонное полотенце, чтобы вытереть влажные руки, и вышла в прихожую. С первого взгляда она поняла, что случилась беда. Сын стоял поникший, сам не свой. Он доверчиво поднял глаза на мать и сердце Вероники дрогнуло - столько в его взгляде было боли. Она схватила его за воротник, всмотрелась пристально: — Ты подрался?! Тебя избили?! — М-мам... Мама... Там... Он весь сморщился, борясь с подступившими слезами. — Говори уже и ничего не бойся! — Мам, там собака... В мусорке. Она ранена. Мусорка не обычная, а как дыра под домом. Я хотел ей помочь, но она зарычала. Она не может встать, мам, а на улице холодно. На нее мусор сверху накидан. Вероника немного выдохнула - главное, что с сыном всё хорошо. — Где она? Возле нашего дома? — Нет, на другой улице, по дороге в школу. Давай сходим? Ей нужно помочь! — А ты кого-нибудь просил из взрослых? — Просил. Никто не захотел. Все отмахивались, - опустил глаза мальчик. — Вот что, Тимофей. Уже поздно и темно на улице. Ты раздевайся, снимай куртку. Может эта собака просто устала и решила отдохнуть? — Нет, она встать не может. — Тебе так показалось в потёмках. Давай подождём до утра. Если утром она всё ещё будет там, тогда что-нибудь придумаем. В МЧС позвоним или в полицию. Хорошо? Ты посмотри, у тебя у самого руки ледяные, раздевайся скорее! Тимофей стал неохотно расстёгивать куртку. — Мам, а если она там замёрзнет до утра? — Это же собака, Тимош, тем более я уверена, что она бездомная, привыкла жить на улице, у неё шуба. Ничего ей не сделается. Терзаясь сомнениями, Тимофей разделся и отправился в ванную мыть руки. Он подставлял замёрзшие ладони под струю горячей воды и не мог перестать думать о той собаке и о её испуганном, забитом, отчаянном взгляде из темноты околоподвальной дыры, из люка, в который по мусоропроводу сбрасывались жильцами отходы. Он запомнил, что собака была самой обычной, беспородной, с рыжими подпалинами на щеках. Сколько же она там пролежала? И почему не может встать? Тимофей в подробностях воскрешал встречу с животным и ему становилось плохо, очень плохо на душе, даже паршиво, и начинало мутить. В тот вечер, закинув по домам рюкзаки, они с другом отправились на прогулку. Было тепло для Хабаровска, но морозец держался и снег не таял. Домой возвращаться не хотелось и ребята долго катались с горки на ледянках и просто на ногах, воображая себя сноубордистами. Что их дёрнуло сократить дорогу и пойти не по тротуару, а вдоль дома по узкой утоптанной тропе? И что сподвигло Тимофея повернуть голову и увидеть в дыре мусорного люка пару блеснувших глаз? Вначале Тимофей подумал, что это кошка. Они с другом приблизились и наклонились... Собака. — Придержи меня за ноги, попробую её достать! Тимофей распластался у входа в люк и потянулся вниз, но собака на него зарычала. — Да ну её, пошли домой. Она спит там, - сказал друг. — Пёсик, пёсик! Иди ко мне! Тю-тю, тю-тю! - позвал собаку Тимофей, но она не шевелилась. - Иди ко мне, иди ко мне, моя хорошая, я помогу тебе! - продолжал нырять в люк мальчик. Собака в ответ порыкивала. Тимофей включил фонарик на мобильном телефоне и посветил вниз. Собака была в мелких частых укусах, а на задней лапе виднелась большая рана. Ну как оставить такое несчастное создание в беде! Следующие полчаса одиннадцатилетний Тимофей дожидался прохожих-мужчин и едва не плача умолял их помочь собаке выбраться наружу. Но люди отмахивались. Молодые парни, взрослые мужчины, пенсионеры - все. Даже друг оставил Тимофея, потому что проголодался и опаздывал домой. Прохожие говорили: — Тебе зачем это надо? Не трогай его, иди домой, он сам выберется, когда захочет. Утром Тимофей вскочил намного раньше обычного и застал на пороге одетую к выходу мать. Вероника работала в детском саду и на работу ей было к семи утра. — Ну проверь его, проверь. Уверена, он уже убежал, а ты беспокоишься зря. Заспанный весь, не выспался, переживал, да? Тимофей вздохнул. Быстро собравшись, он вышел. В подъезде он взглянул на угол под лестницей - год назад он нашёл там в коробке четверых котят. Вместе с матерью они вылечили их от блох, выкормили и отдали в добрые руки. Ни одна покинутая людьми животинка не оставалась безответной в сердце мальчика. У них дома две кошки и собака и только одну кошку, первую, мама Тимофея взяла с рук, остальных животных они подобрали на улице. Летом он нашёл мёртвого голубя и тоже не смог пройти мимо - похоронил его под деревом в парке. Если видел Тимофей, что какой-то бабушке трудно волочить сумку с продуктами, он первым вызывался помочь, если было тяжело старику успеть перейти оживлённую дорогу, Тимофей был тут как тут, никогда не отворачивался, никогда не надеялся на доброту других. Он даже к мужикам, на вид опустившимся, подходил и уточнял у этих валяющихся под лавками тел: им плохо или просто пьяные? Потому что все идут и идут мимо, а вдруг человеку действительно плохо, мало ли? Тем утром Тимофей стремглав мчался к мусорному люку. Он от души надеялся, что собаки там и правда нет, что она очухалась и выкарабкалась... Но она всё ещё была там. Сердце заныло у мальчика. Как же она, наверное, замёрзла! Как же она жива до сих пор? Тимофей стал звонить маме и, захлёбываясь плачем, сказал, что собака ещё в яме. — Я тебе сейчас видео отправлю, смотри. Мам, мы должны что-то придумать, мы не можем вот так его бросить... Первое, что пришло в голову Веронике - это позвонить в МЧС. Она заверила сына, что сейчас же позвонит и обо всём договорится, а он пусть идёт на уроки, нечего ему там стоять, всё равно ничем не может помочь. В МЧС ей ответили, что не занимаются такими вещами и посоветовали обратится к специалистам, ответственным за мусорные баки. Звонок туда тоже не принёс никакого успеха. Тимофей на каждой перемене перезванивал и спрашивал ну что там, ну что... — Привет, Наташ, уже не знаю что делать, - ближе к обеду набрала она номер подруги. - Тимофей собаку нашел, она... Подруга подумала, что стоит позвонить в приют для животных, эти люди ведь часто спасают попавших в беду кошек и собак. Она нашла в интернете контакты приюта "Элин дом" и неравнодушные волонтёры сразу выехали на помощь по указанному адресу. А Тимофей уже ждал их там, он сбежал с последнего урока, чтобы поддержать пса хотя бы ласковым словом и лелеял надежду, что хоть один прохожий мужчина проявит сочувствие и вызволит собаку. — Он там, он там! - обрадовался Тимофей прибытию волонтёров. Девушка нырнула в мусорный люк, держа перед собой одеяло. Остальные волонтёры держали её за ноги. Собака скулила, гавкать уже не могла. Поднять животное на поверхность оказалось не просто - собака примерзла к железному своду оттого, что мочилась на морозе под себя... — Ну вот и всё. Бедная ты бедная! - гладила её по голове волонтёр, - а худая какая! Одни кости! Собака молчала, не огрызалась. Её закутали в одеяло и положили на землю, чтобы отдышаться. Тимофей метался рядом туда-сюда. Теперь его беспокоил другой вопрос: что же будет дальше с собакой, если она не ходит сама? — Посмотри, лохматка, на своего спасителя! Мальчик - герой, добился того, чтобы тебя вызволили! — Да обычный я. А что с ней дальше будет? У нее раны. В неё наверно стреляли. — Больше похоже, что её подрали другие собаки. Мы её сейчас в клинику отвезем, будем лечить. Не сразу спасённый пес смог ходить, рана на ноге была серьёзная, плюс он сильно перемёрз. Через время, когда собаку перевезли в приют, Тимофей с мамой взяли его к себе на передержку. Вероника переживала, что не осилит ещё одну собаку на постоянной основе, ведь они с сыном жили вдвоём. О подвиге Тимофея писали в газетах, журналисты брали интервью, но мальчик не считает себя героем. — Мне кажется это обычным поведением человека, у которого есть совесть. - говорил в интервью Тимофей. - Ничего геройского в моём поступке нет. Просто люди стали до того безразличными и черствыми, что обыкновенные крупинки доброты, которые под силу совершить каждому, стали чём-то из ряда вон... Мне очень грустно от этого. Я сделал самую заурядную вещь и она оказалась благородной. Представляете, до чего жестоким стал наш мир? — А что бы ты хотел изменить в этом мире? - спросил у мальчика журналист. — Я хочу, чтобы люди стали добрее. — Ты уже думал над тем, кем хочешь стать, когда вырастешь? — Я хочу быть кинологом, хочу с собаками заниматься. И волонтёром стану, я пока ещё мелковат, меня не берут. Хочу помогать животным и людям, старикам, мне очень жаль одиноких стариков, хочу стать для них помощником и другом. — Как теперь чувствует себя Джек? Ты ведь так назвал собаку? — Хорошо. Мы Джека себе оставили, теперь это мой пёс. Джек! Иди ко мне, мальчик! Давай покажем дяде, каким трюкам мы уже научились? Весёлый лохматый пёс тут же прибежал на зов хозяина. — Сидеть, Джек! Лежать! Ползи, мой хороший, ползи... Ай, ну какой же ты молодец! Тимофей - мальчик с раненым сердцем. Ведь только раненое сердце никогда не знает покоя. И пока есть в мире страдания ближних, пока есть жестокость и безразличие, пока есть живые существа, попавшие в беду, которым лишь руку протяни, чтобы помочь, но лишь единицы это делают... До той поры сердца таких, как Тимофей, будут с ранами. И я хочу, чтобы людей с раненым сердцем стало как можно больше. Чтобы все мы ходили раненые. И в тот день, когда это настанет, добро на земле воцарится. И тогда счастливы мы станем, и будем любимы и никем не покинуты. А пока что я вас всех обнимаю, мои дорогие. Обнимаю и нежно люблю. Ниже на фото Тимофей Королёв из Хабаровска и его пёс Джек. Автор: Анна Елизарова #рассказы

Это было в день свадьбы Лиды-почтальонши. Ох, что за свадьба… Не свадьба, а горе горькое. Вся деревня собралась у сельсовета не радоваться, а судить. Стоит Лида наша, тоненькая, как былинка, в простеньком белом платье, что сама сшила. Лицо бледное, только глаза огромные, испуганные, но упрямые. А рядом с ней - жених, Степан. Степана у нас за глаза звали «Каторжником». Вернулся он за год до того из мест не столь отдаленных. За что сидел - толком никто не знал, но слухи ходили один страшнее другого. Высокий, угрюмый, немногословный, со шрамом через всю щеку. Мужики с ним здоровались сквозь зубы, бабы детей от него прятали, а собаки, завидев его, поджимали хвосты. Он поселился на отшибе, в дедовской развалюхе, и жил бобылем, нанимался на самую тяжелую работу, за которую никто браться не хотел. И вот за этого-то человека и выходила замуж наша тихая Лида, сирота, которую тетка вырастила. Когда председательша их расписала и сказала свое казенное: «Можете поздравить молодых», - в толпе никто и не шелохнулся. Гробовая тишина стояла, слышно было, как ворона на тополе каркнула. И в этой тишине вперед вышел Лидин двоюродный брат, Пашка. Он её после смерти родителей за младшую сестру считал. Подошел, в упор на нее посмотрел взглядом ледяным и прошипел так, чтобы все слышали: - Не сестра ты мне больше. С этого дня нет у меня сестры. Спуталась не пойми с кем, род свой опозорила. Чтоб ноги твоей в моем доме не было! Сказал, плюнул на землю у Степиных ног и пошел прочь, рассекая толпу, как ледокол. А за ним и тетка, поджав губы, потянулась. Лида стояла, не шелохнувшись, только по щеке медленно ползла одна-единственная слеза. Она её даже не вытерла. Степан глянул на Пашку волком, желваки заходили под щетиной, руки сжал в кулаки. Я думала - кинется. Но он вместо этого посмотрел на Лиду, осторожно, будто боясь сломать, взял её за руку и тихо сказал: - Пойдем домой, Лида. И они пошли. Вдвоем, против всей деревни. Он - высокий и мрачный, она - хрупкая, в своем белом платьице. А им в спину летел ядовитый шепот и презрительные взгляды. У меня тогда, знаете ли, сердце сжалось так, что дышать стало трудно. Смотрю я на них, молодых, и думаю: «Господи, сколько же им силы понадобится, чтобы выстоять против всех…» А началось-то всё, как водится, с малого. Лида разносила почту. Тихая, незаметная девушка, вся в себе. И вот как-то осенью, в самую слякоть, на нее напала стая бродячих собак у околицы. Она закричала, выронила тяжелую сумку, письма по грязи разлетелись. И тут, откуда ни возьмись, появился Степан. Он не кричал, не махал палкой. Он просто шагнул к вожаку, огромному лохматому псу, и что-то сказал ему. Тихо, глухо. И тот, верите ли, поджал хвост и попятился, а за ним и вся свора. Степан молча собрал размокшие конверты, отряхнул, как мог, и протянул Лиде. Она подняла на него заплаканные глаза и прошептала: «Спасибо». А он только хмыкнул, отвернулся и пошел своей дорогой. С того дня она стала на него смотреть иначе. Не со страхом, как все, а с любопытством. Стала замечать то, чего другие видеть не хотели. Как он старой бабке Марье, у которой сын в городе сгинул, поправил покосившийся забор. Молча, без просьб. Пришел, за день все сделал и ушел. Как вытащил из речки чужого теленка, который по глупости туда свалился. Как подобрал замерзающего котенка и за пазухой домой унес. Он делал это всё украдкой, будто стыдясь своей доброты. А Лида видела. И сердце её, тихое и одинокое, потянулось к его такой же израненной и одинокой душе. Они стали встречаться у дальнего родника, когда уже темнело. Он всё больше молчал, а она рассказывала ему про свои нехитрые новости. Он слушал, и суровое лицо его теплело. Однажды он принес ей цветок - дикую орхидею, что на болотах растет, куда и ходить-то страшно. И тогда она поняла, что пропала. Когда она объявила родне, что замуж за Степана идет, крику было… Тетка в слезы, брат грозился его покалечить. А она стояла на своем, как тот солдатик оловянный. «Он хороший, - твердила одно. - Вы его просто не знаете». И вот они стали жить. Тяжело, впроголодь. С ним никто не хотел связываться, на постоянную работу не брали. Перебивались случайными заработками. Лида на почте копейки получала. Но в доме у них, в этой старой развалюхе, всегда было чисто и как-то на удивление уютно. Он ей смастерил полки для книг, починил крыльцо, разбил под окном крохотный цветник. И вечерами, когда он возвращался с работы, усталый, черный, он садился на лавку, а она молча ставила перед ним тарелку горячего супа. И в этом молчании было больше любви и понимания, чем в самых пылких словах. Деревня их не принимала. В магазине Лиде могли «случайно» недовесить или продать зачерствевший хлеб. Дети кидали в окна их дома камни. А брат Пашка, завидев их на улице, переходил на другую сторону. Так прошел почти год. А потом случился пожар. Ночь была темная, ветреная. Загорелся сарай Пашки, а ветер тут же перекинул огонь на дом. Вспыхнуло, как спичка. Вся деревня сбежалась, кто с ведрами, кто с лопатами. Люди мечутся, кричат, а толку мало. Пламя ревет, столбом в черное небо бьет. И тут Пашкина жена, вся в слезах, с грудным ребенком на руках, закричала не своим голосом: - Машка там! Дочка в доме осталась! В своей комнате спит! Пашка рванулся было к двери, но из сеней уже вырывались языки пламени. Мужики его держат, не пускают: «Сгоришь, дурак!» А он бьется, воет от бессилия и ужаса. И вот в этот самый момент, когда все застыли в оцепенении, глядя, как огонь пожирает дом вместе с маленькой девочкой, через толпу прорвался Степан. Он прибежал одним из последних. На нем не было лица. Он окинул взглядом дом, на секунду задержал взгляд на обезумевшем отце, и, не говоря ни слова, облил себя с головой водой из бочки и шагнул в самое пекло. Толпа ахнула и замерла. Прошла, кажется, целая вечность. Трещали горящие балки, с грохотом рушилась крыша. Уже никто не верил, что он выйдет. Пашкина жена упала на колени в дорожную пыль. И вдруг из дыма и огня показалась черная, шатающаяся фигура. Это был Степан. Волосы на голове у него обгорели, одежда дымилась. На руках он нес девочку, закутанную в мокрое одеяло. Он сделал еще несколько шагов и рухнул на землю, передав ребенка подбежавшим женщинам. Девочка была жива, только наглоталась дыма. А Степан… На него страшно было смотреть. Руки, спина - всё было в ожогах. Я подбежала к нему, стала оказывать первую помощь, а он в бреду всё шептал одно имя: «Лида… Лида…» Когда он пришел в себя уже у меня в медпункте, первое, что он увидел, - это Пашку, который стоял перед ним на коленях. Не шучу, на коленях. Пашка молчал, плечи его тряслись, а по небритым щекам текли мужские, скупые слезы. Он просто взял руку Степана и прижался к ней лбом. И этот безмолвный поклон был красноречивее любых извинений. С того самого пожара будто плотину прорвало. Сперва тоненьким ручейком, а потом и полноводной рекой потекло к Степану и Лиде людское тепло. Он долго лечился, шрамы остались на всю жизнь, но это были уже другие шрамы. Деревенские смотрели на них не со страхом, а с уважением. Это были не отметины каторжника, а медали за отвагу. Мужики собрались и починили им дом. А Пашка, Лидин брат, стал Степану ближе родного. Чуть что - он тут как тут. То крыльцо помочь подладить, то сена привезет для их козы-кормилицы. Жена его, Елена, вечно Лиде то кринку сметаны занесет, то пирогов напечет. И смотрели они на Степана с Лидой с такой виноватой нежностью, будто всю жизнь пытались загладить ту старую обиду. А через годик-другой родилась у них дочка, Машенька. Как две капли воды на Лиду похожая - светленькая, голубоглазая. А еще через пару лет - сынок, Ванечка, тот вылитый Степан, только без шрама на щеке. Серьезный такой карапуз, насупленный. И вот этот самый дом, отремонтированный всем миром, наполнился детским смехом. И оказалось, что угрюмый Степан - самый нежный на свете отец. Я сколько раз видела: придет с работы, руки черные, уставший, а дети к нему кинутся, на шею повиснут. Он их подхватит своими ручищами, подбросит к потолку, и хохоту стоит на всю избу. А вечерами, когда Лида укладывала младшего, он сидел со старшей, Машенькой, и вырезал ей из дерева игрушки: коняшек, птичек, смешных человечков. Пальцы у него были грубые, а игрушки получались - загляденье, живые будто. Помню, как-то захожу к ним давление Лиде померить. А у них во дворе картина маслом. Степан, огромный, могучий, сидит на корточках и чинит крохотный велосипед Ванин. А рядом стоит Пашка и держит колесо. А сами мальчишки, Ваня и Пашкин сын, ровесники, возятся в песочнице, строят что-то вместе. И такая тишина мирная вокруг, только молоток постукивает да пчелы в Лидиных цветах гудят. Смотрю я на них, а у самой глаза на мокром месте. Вот он, Пашка, который сестру проклял и от дома отрекся, стоит плечом к плечу с её мужем-«каторжником». И нет между ними ни злобы, ни памяти о прошлом. Только спокойное, мужское дело и дети, которые играют вместе. Будто и не было никогда той стены из страха и осуждения. Растаяла она, как весенний снег под солнцем. Лида тогда вышла на крыльцо, вынесла им обоим кружки с холодным квасом. Увидела меня, улыбнулась своей тихой, светлой улыбкой. И в этой улыбке, в том, как она смотрела то на мужа с братом, то на играющих детей, было столько выстраданного, настоящего счастья, что у меня сердце замерло. Она не ошиблась. Она пошла за своей душой наперекор всему свету и обрела всё. …Я вот смотрю на их улицу. Вот он, их дом, весь в герани и петуниях. Степан, уже с сединой в волосах, но все такой же кряжистый, учит повзрослевшего Ваню колоть дрова. А Машенька, уже девушка-невеста, помогает Лиде развешивать на веревке белье, которое пахнет солнцем и ветром. И они смеются о чем-то своем, девичьем. Вот и думаешь потом, велика ли цена счастья, если за него нужно пойти против всех? А вы бы смогли? Ваша Валентина Семёновна. Автор: #Запискисельскогофельдшера

Мой отец сосед дядя Петя - Хорошая это всё же была традиция, распечатывать фотографии. Сейчас, конечно, всё под рукой, в телефоне, в облаке, но в напечатанных фотографиях есть что-то особое, тёплое, – Алина с интересом листала альбом. Они с Павлом встречались уже полгода, в гостях у него она была не первый раз. А сегодня в шкафу она увидела альбом с фотографиями. Их было немного, Павел объяснил, что они жили скромно, своего фотоаппарата не было. Фото из детского сада и школы, нечастые семейные праздники, бабушка, мама, и Пашка лет семи, ремонтирующий во дворе велосипед с каким-то мужчиной. – Это твой папа? – спросила Алина у Павла, сидящего рядом. Павел улыбнулся, вглядываясь в фотографию. - Пожалуй, так и есть, мой отец сосед дядя Петя, – он усмехнулся по-доброму, а Алина посмотрела на него удивлённо. Пашка рос без отца. Мама не выдумывала сказок, о том, что он моряк дальнего плавания или космонавт. Пашка знал, что он исчез с горизонта, как только узнал о беременности матери. Это было обиднее всего. Если б он дождался Пашкиного рождения, может, не ушёл бы, видя, какой замечательный сын у него родился. По крайней мере, мама всегда говорила, что Пашка замечательный сын. Особенно гордилась мама тем, что сын самостоятельный. Она работала в две смены на заводе, но платили тогда мало, и то, с большими задержками. Денег всегда было впритык. Пашка в основном был предоставлен сам себе. В первом классе, возвращаясь домой, он знал, что нужно аккуратно повесить вещи, а если что-то испачкалось, постирать, разогреть суп в небольшой железной миске, после обеда убрать крошки со стола и вымыть за собой посуду, подмести пол и сделать уроки, а потом, если останется время, можно было заниматься своими делами. Время всегда оставалось, уроки Пашка делал быстро, учительница говорила, что он схватывает всё на лету. Время всегда оставалось, а вот занять его было нечем. Ребят его возраста во дворе почти не было, старенькую двухподъездную пятиэтажку в основном населяли пенсионеры. Было несколько девчонок, но классики, резиночки и куклы – это разве интересно? Как-то от скуки Пашка решил позадирать девчонок, пусть свои резиночки бросят и с ним в мяч поиграют. Нет, Пашка сперва нормально предложил им мяч погонять, но они только плечиками повели и рассмеялись. Пашка рассердился и пнул в них этим мячом. И попал со всей силы одной девочке Лидочке в спину. Лидочка ойкнула, подалась вперёд, еле удержалась на ногах и расплакалась. Девочки кинулись её утешать, бросая гневные взгляды на Пашку. - Поглядите, какой тут у нас рыцарь растёт. В каком это рыцарском кодексе прописано, что девочек обижать можно? – Услышав за спиной мужской голос, Пашка понял, что попал. Он нехотя обернулся. Прямо на ступеньках у подъезда, с книгой в руках сидел дядя Петя. Дядю Петю знали все соседи. Хотя как знали? Никто не знал, сколько ему лет, когда он тут поселился и где жил раньше, кем работает и работает ли, и какие-то другие факты, которые люди обычно знают о своих соседях. Зато, выражаясь словами главной по дому Ольги Ильиничны, все знали, что «мужик добрый, безотказный, руки золотые, одна беда – пьёт». И это было правдой. Дядя Петя был всегда слегка выпивший и частенько, особенно ближе к вечеру, пьян, иногда даже пьян в стельку. Но соседи это ему на вид не ставили, каждый знал, если что где отремонтировать – это к дяде Пете. В руках у него, действительно, всё спорилось. Мог и старые ботинки подшить, и кран починить, и машину перебрать. А главное, никому в помощи не отказывал и денег за работу никогда не просил, но люди давали, кто, что и сколько мог, тогда для всех непростое время было. На то, видать, и жил. А ещё был у дяди Пети верный друг – белая хромая собака Найда. Её машиной сбило, а дядя Петя подобрал и выходил. Не сразу она оклемалась, первое время выносил её во двор на стареньком клетчатом покрывале, чтоб свежим воздухом дышала. А как продавщица из магазинчика, что был в этом же доме, тётя Нина удивилась, когда он не только бутылку горячительного купил, но и молока. «На молоке-то каша пожирнее, а животинке силы нужны, поправляться» - объяснил он. Сам варил своей Найде каши, с ложки кормил, перевязки делал и выходил, хоть и осталась хромой на одну лапу. Везде за ним хвостиком ходила, вот и сейчас лежала рядом у крыльца. Вздрогнула и навострила уши, услышав плач, но без команды от хозяина не отходила. Дядя Петя внимательно смотрел, не нужна ли девочке помощь, а когда убедился, что плачет она больше от обиды и испуга, перевёл взгляд на Пашку и поманил его пальцем. Пашка понурился и пошёл принимать наказание. Дядя Петя хоть и пьющий, но человек уважаемый, к тому же взрослый, ослушаться Пашка не решился. - Я не специально, – попытался оправдаться ещё на подходе Пашка. - Врешь, – раскусил его дядя Петя, который уже несколько минут наблюдал за Пашкой. Он ведь тоже всё про всех знал. Знал, что Пашкина мать вкалывает в две смены, а денег всё равно не хватает, не раз Пашкины ботинки мать подшить приносила. Знал, что отца у Пашки отродясь не было, сколько раз просила мать помочь с мужской работой по дому. Жалко пацана. - Скучно. А они только в свои резиночки и куклы играют, – сдался Пашка. - На то они и девочки, в куклы играть, – улыбнулся дядя Петя. – А ежели скучно, дело всегда найти себе можно. - Я всё сделал, уроки, пол подмёл, - пожал плечами Пашка. - Ну а про рыцарский кодекс что знаешь? – спросил Дядя Петя. - Ничего, – Пашка снова пожал плечами. - Садись-ка, расскажу, – Дядя Петя снял с себя засаленную робу, в которой ходил и зимой, и летом, и постелил рядом. Пашка сел. От соседа пахло табаком, водкой и потом, Пашка поморщился, но не отодвинулся. – Гляди, – Дядя Петя показал книгу, что была у него в руках. «Айвенго» - с трудом прочитал Пашка. Читать он ещё плохо умел. Дядя Петя стал рассказывать про рыцарей, про их подвиги и обычай. А в книге, хоть она и была слегка потрёпанной, были даже цветные картинки. Пашка слушал с интересом. - Откуда вы всё это знаете? Это в этой книге написано? – спросил потом Пашка. - В этой, и не только. Если хочешь, покажу, только сперва сходи, извинись. Пашка шмыгнул носом, извиняться не хотелось, хоть Лидочка и хорошая, но девчонка. Но посмотреть другие книги хотелось, поэтому извинился. Дядя Петя жил на первом этаже, Пашка был у него в гостях первый раз. В комнате из мебели был только небольшой диван, стул и шкаф. А в шкафу плотными рядами стояли книги. - Ого сколько! – удивился Пашка. Книги были не новые, почти все выглядели такими же потрёпанными, как «Айвенго». - Ага, а кто-то, представляешь, выкидывает, оставляет при переезде, – удручённо покачал головой дядя Петя. – А ведь книга - какая удивительная вещь, она может перенести тебя в прошлое или, наоборот, в будущее. А сколько всего интересного можно узнать из книг, – он заботливо провёл рукой по книжным корешкам. Как потом оказалось, дядя Петя собирал выкинутые, потерянные или забытые книги. Старался приводить их в порядок и читал, и не важно, о чём была книга, ему всё было интересно. Пристрастил он к чтению и Пашку, тот теперь заходил почти каждый день. - Ты и про другие предметы не забывай. Математику там, природоведение. Учиться обязательно нужно, школу закончишь, в институт поступишь, в люди выйдешь, уважаемым человеком будешь, - всегда наставлял Пашку дядя Петя. – Знания – сила, – назидательно поднимал он вверх палец. - А вы где учились? – спрашивал Пашка. - Мне институтов оканчивать не довелось. Я и школу-то всего восемь классов окончил. Не до того тогда было, – вздыхал, погружаясь в какие-то свои воспоминания, дядя Петя. – А ты учись. Мать, вон, как для тебя старается, не подведи её, – он затягивался, выпуская едкий дым, Пашка морщился, иногда даже чихал. – И не кури. Даже не начинай. Ничего тут хорошего. - А вы? – тут же спрашивал Пашка. - А что я? – отмахивался дядя Петя и больше ничего не добавлял. Такие же наставления и такие же невнятные объяснения были и после каждой выпитой стопки. После этого «А что я?» Пашка не понимал, почему ему нельзя пить и курить, а дяде Пете можно, но, всё же, обещал, что не будет. - Ты чего кислый такой? Двойку схлопотал? – как-то накануне Нового года дядя Петя увидел, что Пашка возвращается из школы поникшим. - Нет. Юрка Озерцов хвастал, какие ему коньки родители на Новый год подарили. Я мамке рассказал, попросил тоже, а она говорит, зарплату опять задерживают, на стол поставить нечего будет, не до коньков, – Пашка горько вздохнул. Где тогда дядя Петя раздобыл коньки и клюшку - навсегда осталось загадкой. Но он пришёл вечером, 31 декабря, и, пока Пашка на седьмом небе от счастья примерял коньки, сунул его матери какой-то свёрток. Коньки и клюшка были не новые, но главное коньки были по размеру, а клюшка, тщательно обмотанная изолентой, прослужила Пашке не один год. А в свёртке была курица. - Вы проходите, Пётр Иванович, проходите, вместе отметим, – суетилась Пашкина мать, обомлевшая в первую минуту от таких подарков. - Да неудобно как-то, – смущался дядя Петя. – Да и Найда у меня. – Его хромая спутница, как всегда стояла рядом. - Проходите, проходите. Всем место найдётся, – Мама буквально втащила гостей в квартиру. Курицу запекли, к ней нашлась картошка, квашенная капуста, приправленная луком и маслом, кулёк мандарин и немного конфет. Это был лучший Новый год для Пашки. Мама всё вздыхала и подкладывала мужчинам курицу, Найде достались косточки. Дядя Петя, снова смущаясь, достал из-за пазухи початую бутылку водки, мама тут же подала из стенки рюмку на тонкой ножке с золотистой каёмкой. Дядя Петя выпил, закусил долькой мандарина и с довольной улыбкой посмотрел на Пашку, так и сидящего за столом в коньках. - Спорт – это хорошо, спорт – это сила, – сказал он и выпил вторую рюмку. А к лету дядя Петя приволок откуда-то старый, ржавый велосипед с одним колесом. Через неделю где-то отыскал и второе колесо. Потом они с Пашкой шкурили и красили велосипед заново, смазывали цепь и шестерёнки. И оба остались довольны результатом. Пашке вообще понравилось работать руками, он учился у дяди Пети всему, а тот с удовольствием брал его с собой, когда нужно было кому-то что-то отремонтировать. Одним летом маме удалось достать для Паши путёвку в лагерь на море. Он тогда учился уже в восьмом классе и море видел первый раз. С собой он привёз две большущие ракушки, в подарок, одну для мамы, вторую для дяди Пети. - Если её приложить к уху. Можно услышать, как шумят волны, – объяснял он соседу. – А вы на море были? - Нет, Паш, не довелось, – отвечал дядя Петя, с детским восторгом прижимая ракушку к уху. – Аннушке моей понравится, э– одобрил он. Паша посмотрел удивлённо. Оказалось, что у дяди Пети появилась подруга. Тихая, добрая, улыбчивая. И пусть она тоже частенько была подшофе, Паша за дядю Петю порадовался. Сосед даже помолодел будто, вещи его, хоть и были далеко не новыми, зато теперь всегда были чистыми, а из окна их кухни почти каждый день расползался по двору аромат пирога или жареной картошки. Мама Павла умерла, когда ему едва исполнилось 18, он только поступил в институт. Сердце. - Держись, Паш, жизнь такая, бывает, тяжело ударит, но надо держаться, – Дядя Петя и тут был рядом. Помог с организацией похорон, поминок. Аннушка каждый вечер прибегала пригласить Павла на ужин, если он отказывался, приносила кусок пирога с картошкой или суп в баночке. Если соглашался, то дядя Петя всегда расспрашивал, как дела в институте. Аннушка сидела рядом, тоже внимательно слушала, кивала головой. Найды уже не было, теперь у них жил одноглазый кот с оборванным ухом. Дядя Петя отбил его у собак. Кот отъелся и благодарно мурлыкал на руках хозяина. Павел тоже был благодарен дяде Пете и Аннушке за заботу, но тоска всё же давила. К тому же новые друзья быстро прознали, что парень живёт один, и повадились устраивать у него вечеринки. - Ты это, Паш, помнишь, что мне обещал? – Дядя Петя зашёл как-то с утра пораньше. Павел был ещё помятый, сонный, голова трещала после вчерашнего. Дядя Петя, напротив, был трезв и даже чисто выбрит. - Дядь Петь, вы ведь и сами пьёте, – попытался оправдаться Павел. - А что я? – как обычно ответил дядя Петя. – А у тебя ещё вся жизнь впереди, и мать подвести нельзя, сколько она сделала, чтоб ты в люди вышел, – добавил он в этот раз. Павел тогда крепко задумался и с гулянками завязал. С того разговора пятнадцать лет прошло. Павел окончил институт, постепенно наладил своё дело – небольшую строительную фирму, по-прежнему много читал, занимался спортом, не курил, выпивал очень редко, по праздникам, жил всё в той же квартире в двухподъездной пятиэтажке, только ремонт сделал хороший, современный, а вот личная жизнь долго не складывалась. Полгода назад встретил Алину, она ещё не знала, но в ближайшее время он собирался сделать ей предложение. Хорошая она, Алина, весь рассказ сейчас внимательно выслушала, носом шмыгала, когда рассказывал Павел о смерти мамы и Найды. - Какие славные этот дядя Петя и Аннушка его. И правда, как отец тебе был, – сказала Алина, когда Павел замолчал, и ещё раз внимательно посмотрела на фотографию. - Почему был. Он и сейчас мне как отец, – улыбнулся Павел. Алина не успела ничего ответить, в дверь позвонили. Павел пошёл открывать - Паш, Аннушка пирог испекла, с картошкой, как ты любишь. Приходи, чай пить, – услышала Алина и вышла следом за Павлом. - А давайте лучше вы к нам, – предложил Павел. – Я вас с Алиной познакомлю. - Буду очень рада, Павел много рассказывал о вас, – добавила Алина и улыбнулась. - Неловко как-то, – смутился дядя Петя. Но через пятнадцать минут они сидели на кухне Павла, Алина разливала чай, а Аннушка нарезала пирог. А ещё через полгода дядя Петя с умилением смотрел на молодожёнов. Он громче всех кричал: «Горько!» и утирал украдкой накатившиеся слёзы. Аннушка, конечно, была рядом, а серому одноглазому коту принесли с праздника вкусные мясные кусочки. |#СветланаГесс

СЕРДЦЕ ВСЕЛЕННОЙ. Часть 1.

Пирожки — Собралась? — Да, Бабушка. — Шапочку надень, вот эту, красную. — Как у тебя? — Как у меня, внученька. Ну, идём. Бабушка и внучка вышли из домика и двинулись по тропинке в лес. — Направо не сворачивай, там болото. — Хорошо, Бабушка. — А это тропинка к лесорубам. Лучше с ними не встречаться: грубые мужланы и пахнут так, что хоть нос затыкай. Девочка в красной шапочке кивнула. Лесорубы заглядывали в магазинчик, что держала её мать. Люди как люди, бородатые, жилистые. Вежливые и весёлые. Иногда, подмигнув матери, они угощали девочку леденцами. И чего Бабушка их не любит? Но спорить девочка не стала. — За дубом поворот к ведьме. Мы с ней старые приятельницы. Если заглянешь — передавай от меня привет. — Да, Бабушка. Возле ельника Бабушка замедлила шаг. — Ты устала, бабуля? — Нет-нет, всё хорошо. Девочке показалось, что в глазах Бабушки мелькнуло беспокойство. — Уже недалеко, бабуля, скоро выйдем из леса. — Да, милая, конечно. Возле кривой берёзы, из-за кустов бузины на тропинку вышли двое. Огромные седой волк, и семенящий следом волчонок. — Бабушка! — Не бойся, деточка. Это мой старый знакомый. Бабушка улыбнулась, остановилась и сделала книксен. Волк тоже замер. — Добрый день, фройлян, — рыкнул Волк и кивнул патлатой головой. — А я вот, с внучкой гуляю. Девочке показалось, что в голосе Бабушки прозвучали игривые нотки. — Очень приятно, — Волк пристально взглянул на девочку, — Знакомая шапочка, прямо как у одной фройлян, которую я знал давным-давно. Щёки Бабушки порозовели и она с улыбкой потупилась. — А это мой внук, Волчек. Волк подтолкнул лапой волчонка. Тот стеснительно прорычал что-то и спрятался за деда. — Вы пока поиграйте, нам надо парой слов перекинуться. Бабушка похлопала девочку по руке и отошла вместе с Волком в сторону. — Привет. Волчонок искоса посмотрел на девочку и задрал голову. Вот ещё! Будет он общаться с какой-то девчонкой. Та в долгу не осталась. — Бе-бе-бе! Показала язык и отвернулась. Не больно-то и хотелось! А Бабушка и Старый Волк смотрели на них издалека. И в глазах у них стояли слёзы: грустные и радостные одновременно. — Вся в тебя, — шепнул Волк с нежностью. — А он прям как ты, — Бабушка промокнула глаза платочком, — как в нашу первую встречу. — Скажи, пусть пирожки с капустой не берёт, у него аллергия на неё. — Ладно, — Бабушка улыбнулась и потрепала старого знакомого по седому загривку, — С капустой я для тебя оставлю. Волк тихонько зарычал и шутливо показал зубы. Такие же острые, как и сорок лет назад во время их первой встречи. © Александр «Котобус» Горбов Из книги "Таблетка от понедельника" #авторскиерассказы

ПОДЛЯНКА Такой подлянки Кудимыч от неё не ожидал. Сорок лет трудового стажа, тридцать восемь лет семейного, восемнадцать грамот и дипломов, две медали, три значка, семьдесят две премии, эквивалентные двум полулитрам и четырём пирожкам с мясом, шестнадцать бесплатных путёвок в разные стороны в пределах железного занавеса! Одна квартира, полтора дома, гараж, автомобиль «Опель» 1993 года выпуска! И в итоге старшая дочь Марина приводит ему непьющего зятя! За что?! Чем Кудимыч заслужил такое наказание? Столько лет он ждал, когда дочери подрастут и выйдут замуж, чтобы он, наконец, мог с полным основанием выпивать не в гаражах, забегаловках и служебных кабинетах, а в домашней обстановке. Ведь ни одного мужика за сорок лет в доме, кроме самого Кудимыча! Не считать же выпивкой в кругу семьи пять общенародных праздников, три церковных и четыре дня рождения! Да и то практически в окружении врагов, считающих бульки. А каждый глоток водки сопровождался такими взглядами, что радость опьянения так и не наступала! И приходилось отпрашиваться на свежий воздух, чтобы нормально отпраздновать с собратьями по семейному одиночеству. Оптимально было бы заполучить сразу двух зятьёв. Но об этом классическом раскладе Кудимыч пока и не мечтал. Одного хотя бы. И вот когда он уже и не чаял, предпочитая проводить выходные дни в обществе соседа по даче Петра, старшенькая, которой уже стукнуло тридцать, подошла к нему и торжественно произнесла: – Папа, постарайся завтра прийти домой вовремя и трезвым. – Обижаешь, – ответил Кудимыч. – Одно из двух я всегда выполняю. – В курсе, – хмыкнула Марина. – Потому и прошу перевыполнить обычную норму. Вовремя и обязательно трезвым. Обещаешь? – Ты прям как наш бывший секретарь парторганизации, – шмыгнул носом отец. – Настойчивая. – А разве не ты в автопарке был секретарём? – уточнила дочь. – Вот я и говорю, – вздохнул Кудимыч. – В меня пошла. Хорошо. Назови причину, по которой я должен ограничить свой досуг? – Завтра вечером к нам в гости придёт мой друг, – покраснев, сообщила Марина. – Спасибо, – дрожащим голосом произнёс отец. – Спасибо, дорогая. Вот он, тот светлый день, ради которого стоило воспитывать двух дочерей. Спасибо. – Пап, – прервала его дочь, – может, он тебе не понравится. – Как! – возмутился Кудимыч. – Тебе нравится? А я чем хуже? А сегодня нельзя его привести? Я до завтра не доживу! – Нет, папа, – ответила Марина. – Он живёт в другом городе, и приедет только завтра. – С ночёвкой? – игриво поинтересовался отец. – Как получится, – опустила глаза дочь. – Я вам свою кровать уступлю, а сам на твоём диване лягу, – доверительно прошептал Кудимыч. – Так на ней же и мама спит? – напомнила Марина. – На кухню отправим, – отмахнулся отец. – На раскладушке перекантуется ради счастья дочери. – Вовремя и трезвый, – напомнила Марина и вышла из комнаты. – Радость-то какая, – вздохнул Кудимыч. – Пойду, прогуляюсь до разливухи. Сегодня ж я ничего не обещал. *** На следующий день Кудимыч примчался домой, отпросившись с работы пораньше. Надо же было помочь по хозяйству. Но его ранний приход энтузиазма у жены и дочерей не вызвал. Они носились по квартире, убирали, готовили, сервировали стол. Первая нотка сомнения, как искорка дальней молнии, проскочила в сознании главы семейства, когда он заглянул в холодильник. – На балкон вынесли? – невинно поинтересовался он у жены. – Сядь, – ответила ему супруга. – Мне нужно тебе кое-что сказать. – У меня давление, как у Белки и Стрелки, вместе взятых, – гордо ответил Кудимыч. – Стоя выслушаю. – Спиртного сегодня не будет, – выдавила из себя жена. – Когда это ты, мать, шутить научилась? – вымучил улыбку Кудимыч. – Я серьёзно, – отрезала потенциальная тёща и, на всякий случай, сделала шаг назад, выставив, как рапиру, шумовку. – Маринкин друг непьющий. Поэтому надо показать, что наша семья ему соответствует. И попробуй только испортить знакомство! – Вот так вот, – горько произнёс Кудимыч. – Вот тебе, отец и муж, ветеран труда и победитель соцсоревнований, благодарность! Где Марина? – На вокзал пошла, – ответила жена, – с электрички Романа встречает. – Я тоже прогуляюсь, – буркнул Кудимыч и выскочил из квартиры. – Только попробуй выпить! – крикнула вслед жена, испугав троих соседей, разливавших водку на лестничной площадке этажом выше. «Ничего, – думал ветеран автотранспорта, шагая к ближайшему магазину, – ничего. У меня ещё такого не было, чтобы я выпить не уговорил! Сейчас возьму две, нет, три сразу, и по квартире спрячу. Столько ждал зятя, а мне такое подсовывают!». Кудимыч вернулся быстро. На входе в квартиру его привычно обыскала сначала младшая дочь, потом, более тщательно, жена. Он гордо держал руки поднятыми, презрительно ухмыляясь. Получив разрешение войти, ветеран промурлыкал: «Врагу не сдаётся наш гордый отец», разулся, прошёл в спальню, осторожно прикрыл дверь и набросил крючок. В окно была заблаговременно спущена верёвка, к которой он пять минут назад привязал пакет с тремя бутылками, аккуратно проложенными газетой. *** К приходу гостя Кудимыча нарядили в белую рубашку с коротким рукавом, галстук с олимпийскими кольцами, ровесник Мишки-талисмана, отглаженные брюки от выходного костюма и сандалии, купленные лет пять назад в Ялте. Хозяин дома был трезв, тщательно выбрит второй раз за день и сурово поглядывал на уставленный разносолами стол. Он сегодня даже не ходил на работе в столовую, чтобы по всем параметрам соответствовать праздничному застолью. – Они подходят! – торжественно объявила родителям младшая, поговорив с сестрой по телефону. – А мне, похоже, они не подходят, – пробурчал Кудимыч и демонстративно скрылся в своей комнате. – Не мой размер. Его супруга сбросила передник и вышла с дочерью в прихожую встречать гостя. Вслед за Мариной в квартиру вошёл высокий худощавый блондин с букетом цветов, которые тут же без слов протянул матери подруги. – Знакомьтесь, – смущенно произнесла старшая. – Это Роман. Гость кивнул и покраснел буквально всей поверхностью головы. На лице проступили веснушки, волосы порыжели, уши стали похожи на переспевшую хурму в разрезе. – Проходите, проходите, – засуетилась хозяйка. – Проголодались, небось, с дороги. – Никаких внешних признаков болезни, – недоумённо пробормотал Кудимыч, выглядывая в дверную щёлку. – И с чего, спрашивается, не пить человеку? Ладно, проверим. Мама с дочерьми прошла в гостиную, а гость направился мыть руки. Глава семейства оценил обстановку и встал напротив санузла. Роман вышел и наткнулся на Кудимыча, расставившего руки для объятий. – Радость моя! – торжественно произнёс хозяин. – Не хотите ли отпраздновать наше знакомство в мужском кругу? Гость отпрянул, уткнувшись спиной в дверь туалета. – Там свободно, – гостеприимно улыбнулся Кудимыч. – Папа! – крикнула Марина, своевременно выскочившая из комнаты. – Да, я её папа, – гордо подтвердил хозяин. – И люблю, как говорил один известный киноартист, выпить под абсолютно любую закуску. – Идём, Рома, – Марина потянула гостя за рукав. – А меня уже и не зовут? – буркнул Кудимыч. – Ладно, выпить не разрешают, но в пище отказывать! – Юмор – наш семейный недостаток, – вздохнула Марина. – Пойдёмте, папа, Рома. – Другое дело, – хмыкнул глава семейства. – Старших надо уважать. Да, молодой человек? – Конечно, – кивнул гость. – Так я несу? – обрадовался Кудимыч. – Уважите человека, родившего эту красавицу? – Я не пью, – промямлил Роман. – И это вы называете уважением? – вздохнул хозяин дома. – А я за своего зятя готов печенью пожертвовать. – Салатику? – спросила младшая у усаживающегося гостя. – Он с чем? – поинтересовался Роман. – Оливье с отварной говядиной, – с гордостью ответила за маму Марина. – Я мясо не ем, – резко ответил гость. – И рыбу, кстати, тоже. – Вот к чему отказ от выпивки приводит! – воскликнул Кудимыч. – Уже и мясо кушать смысла нет! Так и до налога на бездетность недалеко! – А Мариночка нам ничего не сказала, – вздохнула хозяйка. – Мы вместе ещё не обедали, – пожала плечами старшая. – Кстати, я тоже вегетарианка. – Давно? – поперхнулась куском курицы её сестра. – А вот с этой минуты, – ответила Марина. – Сейчас я нам с Ромой овощного салату и картошки положу. Да, Ромочка? Гость скромно кивнул. – Да, мать, – вздохнул Кудимыч. – До чего гиподинамия молодёжь довела. Вы не из евреев, дорогой зятёк? Роман снова густо покраснел и отрицательно покачал мгновенно порыжевшей шевелюрой. – Чего это я! – хлопнул себя хозяин по лбу. – Мой сосед по даче Петя аналогичной неоднозначной национальности. Так он всё подряд кушает! И свининку жареную с яйцом обожает. И сверху лучком зелёным погуще. Одна беда, водку только охлаждённую пьёт. Я с ним прямо измучился. В магазин сгоняем, организм, понимаешь, уже на грани межконфессионного конфликта, а он заявляет: «Пока до нужной температуры спиртное не доведём, пить не буду!». А крюшончик вам можно? – Пожалуй, – кивнул гость. – Замечательно, – обрадовался Кудимыч. – И я с вами за компанию. Хозяин налил розоватый напиток в два бокала: – Выпьем за ваше с Маринкой счастье! И сам быстро сделал два больших глотка. – Стоять! – крикнула хозяйка дома, только что вернувшаяся из кухни. Она натёрла морковки, нарезала в неё кураги и орехов, заправив оливковым маслом с лимонным соком. – Что это вы пьёте? – Крюшончик, – промурлыкал Кудимыч, хитро улыбаясь. – Я же никакого крюшона не делала! – воскликнула хозяйка. – Вот, сок яблочный стоит. – Что я, уже супруге и помочь не могу, – обиделся глава семейства. – Практически безалкогольный напиток. Пейте, Ромочка. Всего-то пол-литра водки на два литра компота. Даже детям для аппетита можно. – Папа! – воскликнула Марина. – В сок ничего не подливал? – Обижаешь, – ответил Кудимыч. – Зачем столько водки зря переводить? Ладно, буду теперь младшего зятя ждать. Может, с ним повезёт больше. Он стремительно выскочил из-за стола, прихватив с собой кувшин с крюшоном и бокал. – Пойду сам с собой отмечать знакомство с зятем. А завтра на дачу уеду, к Пете. Там и оставшиеся припасы пригодятся. Он мне компанию всегда составит. Да, Марина, моё предложение по поводу кровати остаётся в силе. Несмотря ни на что. А ты, мать, на раскладушку. – Папа! – воскликнула старшая. – Не стоит благодарностей, – гордо произнёс хозяин. Кудимыч заперся в комнате, выпил два глотка коктейля и понял, что больше не лезет. Он прилёг на кровать, включил телевизор и не заметил, как уснул. *** – Что ж ты мне про отца ничего не сказала? – упрекнул Марину Роман. – А ты почему о вегетарианстве молчал? – парировала она. – Один – один, – хмыкнул гость. – Мне нужно срочный звонок сделать. *** В дверь спальни Кудимыча постучали. Он открыл глаза и посмотрел на часы. Оказалось, что он проспал часа четыре. Постучали ещё раз. – Извинения принимаются! – радостно воскликнул глава семейства, поднялся и распахнул дверь. Перед ним стоял Роман и мужчина постарше, такой же высокий блондин. – Знакомьтесь, – сказал потенциальный зять. – Это мой папа, Геннадий. Я ему позвонил, и он первой же электричкой приехал. Ну, я вас оставлю, а вы тут пообщайтесь. – Присаживайтесь, – равнодушно произнёс Кудимыч – Лекции о вреде алкоголизма читать будете? – Рома меня с собой брать не хотел, – неуверенно начал гость. – Сказал, вся семья непьющая, чего я там, то есть тут, буду с кислым видом сидеть. – Такого оскорбления я ещё не слышал! – возмутился хозяин. – Назвать мою семью непьющей! – Так может, за знакомство? – Геннадий распахнул полы пиджака, и взору Кудимыча открылись две бутылки водки, вставленные во внутренние карманы. – А охладить? – обрадовался хозяин. – Лишнее, – скептически заметил гость. – За закуской сбегать? – поинтересовался Кудимыч. – Предусмотрел, – кивнул Геннадий и достал два бутерброда с маслом и килечкой пряного посола, завёрнутые в полиэтилен. Хозяин взял из серванта две стопки, налил и спросил у будущего свата: – Как же ты за сыном не досмотрел, Геночка? – Не будем о грустном, – попросил гость. – Двое сыновей, а выпить дома не с кем. – За детей? – провозгласил Кудимыч. – А что ещё остаётся, – вздохнул Геннадий. – И за себя выпьем, и за детей. И за будущих внуков. – Правильно, – поддержал хозяин. – А нам поздно меняться. Эх, молодёжь. С каких ограничений жизнь начинают! Так ведь и вспомнить в нашем возрасте не о чем будет. А диетическое питание и отказ от алкоголя надо заслужить большим трудовым стажем и подробным эпикризом. Согласен, Гена? Но мы-то ещё не заслужили! Хлебушек бородинский? Давай тогда за нашу победу! Масло вологодское? За малую родину, Геночка! Килечка балтийская? Тогда выпьем стоя за тех, кто в море! А что за водка, я так и не посмотрел? Горилка с перцем? Подожди, Гена, я стаканы достану. Автор: Леонид Блох #рассказы

ЗАМУЖ БЕЗ ЛЮБВИ. Глава 4

Последний защитник