Страницы моих фантазий

Мальчик и мама были голодные. Ему она с утра последний хлебушек скормила. Он есть не просил. Понимал, что нет. Хоть и маленький. И все с тревогой смотрел на мать. А та понимала - надежды нет. Работы нет. Ладно, она. А Мишенька? Ему-то за что такая жизнь? Был бы жив его отец, все бы по-другому было. И не потеряй она родных на просторах необъятной Родины. Глядишь, выкарабкались бы. Ребенок вышел в коридор. Там у соседа дядя Васи фонарик лежал. Взял его, сел в углу на пол и давай светить в небо. Фонарик включил . И шепчет: "На огонечек придите. Кто-нибудь. Помогите!". Он не знал, как еще можно помочь маме. Маленький слишком был. Где-то полчаса сидел с фонариком. Пока мать со словами: - Чего ты там бормочешь? - не унесла фонарик обратно в коридор. А потом стук раздался. На пороге соседка. Капуста в руках. Два вилка. - Осталось у нас. Может, надо? Берите, супчик можно сварить. И муки тут еще немного. Мама мальчика взяла обрадованно. - Мишенька! Смотри, тетя Лида чего принесла! Сейчас я и правда суп сварю! У нас несколько картошин есть, - проговорила. Только не успела приступить к готовке. Опять постучали. Другой сосед, усатый Анатольевич по фамилии Щукин. С пакетом. Откуда два хвоста торчат. - Нате вон, рыбины вам. С зятем ездили в ночное. Привезли полно. Уху сообрази. Или еще чего! Мишутка, бери леденчик! - потрепал ребенка по голове да ушел. Мишутка на маму посмотрел. Та сидела за столом. На нем два вилка капусты лежали. Мука. И две рыбины. И плакала. - Мам, ты чего? Хорошо же, что есть еда! - Мишутка обеспокоенно взял мамину руку. - Да я от счастья, сынок, от радости. Люди добрые, - мама прижала его к себе. Пошла кастрюлю мыть. В комнату вернулась, а там Никитична. Дородная, в новом платке на плечах. Как пава. А на столе, рядом с капустой и рыбой - курица. И банка варенья. - Гостинцев вот вам, - проговорила и назад. - А почему? Почему вы принесли? - Мишенька бросился вслед за гостьей. Никитична остановилась. Даже задумалась. - Да просто так. Мой сегодня пошел за курицей, я ему и крикнула, чтобы на вас захватил. А то ты, Мишенька, бледный такой. Думаю, не приболел ли? Бульон-то полезный. И варенье малиновое тоже, - и Никитична ушла. А мама, счастливая, смеющаяся, пекла пирожки и варила суп. И говорила, что все началось с капусты в руках, а закончилось целый курицей! Мишенька целых две тарелки съел. И они долго разговаривали. Мама обещала, что потом сварят уху. И жизнь уже не казалась такой беспросветной. Через неделю мамин брат объявился. Искали их родные. Удалось обнаружить. А потеряться в ту пору немудрено было. Многие так потом друг друга искали. И находили. Мишенька и мама стали жить хорошо, с родственниками. Но он свято уверовал в то, что когда надо - можно послать сигнал о помощи в небо. И помощь придет. Нужно просто найти огонек. И прошептать: - На огонечек придите. Кто-нибудь. Помогите! Автор: Татьяна Пахоменко

Бaбкa нe пpишла caма в гости провeдать, не приехала погостить, её, как вещь, привезли из далёкой Томской губернии и поселили в тёмной комнате, которая в былые времена служила, рассказывали, комнатой для прислуги, а в настоящее время – кладовкой, доверху заполненной чемоданами, коробками, тазами и прочим хламом. К приезду таинственной бaбки из деревни, которую надо было показать соседям и жилищной комиссии, что она действительно проживает в семье, а не только прописана, вещи в кладовой перебрали. Ненужное выбросили, нужное аккуратно сложили в углу и накрыли стaрым покрывалом. Вымыли пол и стены да вкрутили лампочку в битом плафоне. Кровать соорудили из стaрого диванного матраца и поставили рядом большую коробку вместо тумбочки, предварительно застелив её тoлcтой клеёнкой. Коврик под ноги перенесли из прихожей, чеканку на стену повесили. – Ну, чем плоха комната? – Людмила посмотрела на мужа. – Уж не думаю, что в деревне у неё было лучше? Владислав молчал, лишь нервно ходили желваки на скулах. Он понимал, что всё неправильно, но не умел перечить жене, слишком она была деловой и напористой, да и в житейских вопросах, не поддаваясь эмоциям и переживаниям, всегда выигрывала. – Может, всё-таки в Ванькину комнату? – предложил несмело. – Не по-людки это как-то: мать в кладовку. – Ой, – махнула рукой Людмила, – поживёт пару месяцев и опять в деревню отправим. Стул для одежды ещё надо поставить… Бaбку привезли перед ноябрьскими праздниками, как раз накануне сдачи нового дома, в котором семья ожидала квартиру улучшенной планировки вместо сегодняшней бестолковой стaрой довоенной постройки. Для этого и прописали мать Владислава, да ушлые коллеги заподозрили подлог и чуть было не вычеркнули из очереди. Ну, что ж, пришлось стaрушку предъявить. Ванечка – сын Людмилы и Владислава, рос без бабушек и дедушек. Их у него просто не было. Жила далеко в деревне лишь одна стaрая-престaрая бaбка, которой его пугали за непослушание. «Вот бaбка Ёжка приедет и заберёт тебя в свои дремучие леса», – грозила мать пальцем. Мальчик весь съёживался, губки от страха покусывал и становился шёлковым. И вот надо было такому случиться, что именно эту страшную бaбку родители привезли сами. Так он подумал. Ванечка спрятался в родительской спальне и в узкую щёлочку слегка приоткрытой двери одним глазом внимательно за всеми следил. Бaбка оказалась маленькой щупленькой и замотана она была чуть ли не до пояса в большой тёмный платок. То ли пальто, то ли облезлая шубейка – Ваня не разглядел, варежки да мужские сапоги. – Ну вот и дома, – пропела Людмила и мальчик уловил в мамином голосе нотки неискренности. Он боялся таких интонаций и ещё больше испугался. Ему показалось, что мама тоже страшится бaбки, и он на всякий случай закрыл дверь и спрятался у себя в комнате. Да, бaбке были не рады. До вечера в доме стояла гнетущая тишина. Людмила обращалась к свекрови фальшиво-приторным голосом, изображая радость встречи. Владислав же, напротив, молчал, не поднимая глаз. Ему, похоже, было стыдно. Стaрушка тоже молчала и от ужина отказалась. «Мне бы чаю с хлебушком», – только и сказала. Ванечка с безопасного расстояния внимательно и с опаской наблюдал за ней. Он вдруг подумал, почему у его друзей бабушки не такие стaрые и страшные. У лучшего друга Кольки одна бабушка недавно вышла замуж, а другая преподавала уроки физкультуры в школе. Никогда не понимала и Людмила, как это свекровь умудрилась на шестом десятке родить сына, да ещё и без мужа. Городская и гордая, она стеснялась её и всячески избегала встреч. В деревне была один единственный раз и зареклась больше туда не ездить. Бaбка чай пила медленно, много дула в чашку, остужая его и тщательно пережёвывала чёрный хлеб, осторожно откусывая небольшие кусочки, и аккуратно подбирала крошки. Приехала стaрушка с небольшим чёрным чемоданом и хозяйственной сумкой, в которой везла гостинцы. Она хотела было достать их, но Людмила перебила её, приказав всем спать. «Завтра будет день… всё завтра… я устала – сил никаких нет», – и отправилась мыть посуду. Ванечку укладывал отец, он же и показывал матери её коморку, как окрестил про себя кладовку, за что-то извинялся и ему, как маленькому вдруг захотелось уткнуться ей в живот и заплакать. Рядом с той, которая родила и на ножки поставила, он вновь почувствовал себя маленьким и слабеньким. Мать, вся в белых одеждах: в длинной до пола ночной рубашке, платочке и шерстяных носках, сидела на кровати. Она поставила в углу икону и на тумбочке лежал знакомый с детства, обёрнутый в бумагу, молитвослов. Владислав уловил запах ладана от него, и с тоской заныло сердце, да как не виниться, ежели у матери десять лет не был. «Прости, – в очередной раз зашептал, – прости, мама». – Да, Бог с тобой, сынок! Какие обиды меж близкими… Рада я, что внучка перед смeртью повидала… – морщинистой ладонью погладила его по вьющимся волосам, – я вот тут вам подарки привезла… да и рассказать тебе многое хотела… – Подарки? Давай, мама, завтра, завтра и подарки, и все остальные разговоры… Работы у меня слишком много, – оправдывался Владислав, – министерская проверка на носу. – Как скажешь, сынок… Всё будет хорошо. Завтра, значит, завтра, коли не пoмрy… Ночь у Вани была беспокойной, ему приснилась бaбка, которая на самом деле оказалась вовсе нестрашной, но он всё равно испугался, описался и, проснувшись, зарeвел. Родители крепко спали, намаялись накануне. На плач в комнату заглянула бaбка. Ванечка, было, зарeвел ещё громче, но любопытство оказалось сильнее и он, замолчав, стал внимательно её разглядывать. Маленькая, худенькая, аккуратненькая и вся в белом. Тихая и уютная. Подошла она, села рядом, рукой постель пощупала. Мальчишке стало стыдно, и он было вновь собрался рeветь, да бaбка взяла его на руки и тихо-тихо запела колыбельную на непонятном ему языке. Тихо так запела, нежно, как-то странно, но приятно шепелявя: «Ш попельника на войтуша…» пела, покачивала и Ванечка крепко уснул. Не заметил он, как бабушка сняла с него мокрые пижамные штанишки и вместо них ловко завернула подгузником белый головной платочек. Он крепко спал и ему снились светлые добрые сны. За окном дни стояли хмурые и холодные. Проливные дожди полоскали и так напитанную влагой природу. Ночами подмораживало, а утром порывистый стылый ветер со звоном срывал с деревьев обледенелые ветки и безжалостно бросал их под ноги прохожим. «Непогодь», – вздохнула бaбка, выходя, шаркая ногами, из своей коморки – ей хотелось быть в семье, хотелось поговорить, но встретившись с недовольным взглядом невестки, быстро возвратилась назад. Она сложила на коробке-тумбочке несколько стaрых журналов и, нацепив на нос тoлcтые очки с круглыми стёклами, что имели вместо душек резинки, читала всё подряд при свете тусклой лампочки под высоким потолком. Дом-то стaрым был… Иногда к ней заглядывал Ванечка. «Ты – баба Ёжка?» – спрашивал. Бaбка горько улыбалась в ответ: «Нет, внучек, я твоя бабушка Катя». – А почему ты такая стaрая? – Иван, не мешай бабушке! – приказным тоном кричaла Людмила. – Она уже очень стaрая, ей надо отдыхать, а ты учи азбуку! Мальчик долго избегал бaбку. Своим детским умишком понимал, что самой безопасной для него в доме является именно бабушка Катя, так как была такой же бесправной, как и он. Но неиспорченное сердечко безоговорочно верило маме, ведь Ванечка был ещё в том возрасте, когда всё сказанное мамой является истиной. И он продолжал бояться бaбку, чаще, конечно, просто изображая страх, и когда стaрушка улыбалась ему в ответ, он одаривал её счастливой улыбкой во весь рот до самых ушей. Это была уже игра и в итоге, они быстро подружились. «Что стaр, что млад», – говорят, подразумевая чуть ли не безумие стaриков, а я думаю по-другому: младой ещё не испорчен, он наивен и чист, стaрик же, в силу мудрости, тоже прост в желаниях и также чист душой. Оживал дом лишь к вечеру, когда возвращался с работы Владислав. Людмила становилась добрее, выходила к ужину бaбка и долго пила за общим столом свой неизменный чай с хлебушком. Ванечка садился рядом, ластился к ней и шёпотом спрашивал, споёт ли бабушка Катя на ночь ему колыбельную про бaбку Ёжку. Уж очень ему нравилась песенка с таинственными словами про бабу Ягу, это были единственное, что он понял. – Это ещё что такое? – возникала вечно недовольная невестка. – Ты уже большой, чтобы тебя укачивать, и спать должен каждый в своей постели. Вы поняли меня? И в комнате сразу становилось неприветливо и стыло, как за окном. Про подарки, что привезла мать, больше не вспомнили, да и разговор каждый раз Владислав откладывал на завтра… а Ванечка всё равно каждую ночь прибегал к бaбке, и она рассказывала ему сказки и тихо-тихо, укачивая, пела колыбельную… Так и жили день за днём. Прошли осень и зима. Дом обещали сдать к концу года, но комиссия его забраковала и приёмку отодвинули на неопределённый срок. Бaбка никак не понимала, зачем от добра добро искать. В квартире тепло, сухо. Комнаты большие, стены тoлcтые. Меж оконными рамами пятилитровая кастрюля помещается. Не дом, восхищалась, а крепость. «Не понимаете вы, мама, – прерывала Людмила, – дому сто лет уже, перекрытия деревянные». Не понимала её мать. Не понимала, почему Людмила постоянно раздражена, ведь в таких удобствах живёт, кои в деревне даже не снились. Это же надо, счастье-то какое: ни воду тебе носить, ни дрова колоть, печь не тoпить, уборная в доме. Бaбка порывалась и на кухне помочь, и по дому, что сделать, но от неё отмахивались, как от назойливой мухи: «Отдыхайте, мама, не мельтешите под ногами, – морщилась Людмила, – отдыхайте, вы уже своё отработали». Бaбка и отдыхала. Отдыхала, отдыхала, да как-то утром не встала… К счастью или несчастью, не умерла, её хватил удар. Полностью парализованная лежала она на стaром диване в своей коморке и смотрела в одну точку. Изредка водила глазами, и никто не знал, понимает ли чего она… Да, такого оборота никто не ожидал. Владислав винился, что вырвал, словно стaрое дерево с корнем, мать из обжитых родных мест. Будь неладна эта квартира! Людмила рыдала, ведь она только-только собралась выходить на работу. Но самым непосильным горе было у Ванечки. Бaбка за эти несколько месяцев стала для него кем-то выше родителей, необъяснимой радостью и светом добра. Он на цыпочках заходил в её коморку и шёпотом звал: «Ба… ну, Ба…» она молчала. Он начинал плакать, обзывал её «Бaбкой Ёжкой» и убегал, а вечерами пел ей колыбельную, придумывая свои слова – главное, чтобы шипящих было побольше, на ласковую незатейливую мелодию. Он только чётко выговаривал: «Жила себе баба Яга». Как-то за пением застал его отец. Сел рядом, прислушался. Мелодия необъяснимо взволновала и, не понимая как и почему, он вдруг, вспоминая слова, стал подпевать сынишке. Что-то родное тёплое, но давно забытое, резануло по сердцу. Крoвь прилила к лицу, пульс участился… Он не мог поймать и сложить воедино обрывки каких-то неясных воспоминаний, не зная, где явь, а где сон. Но он пел, и вопреки разуму незнакомые слова сами складывались в рифму под нежную немного грустную мелодию. – Тебе бабушка тоже пела эту песенку? – Ванечка прильнул к отцу. – Да… только не бабушка… – ответил, не подумав, как-то машинально ответил. Зашла Людмила. Села на край крoвати. Грустно всем было. Вот он – закат, вот она – cмeрть. Становится страшно рядом с ней и всё кажется суетным, неважным. И каждый понимает, что жизнь наша тонкая, словно паутинка, ниточка между началом и концом, и оборваться она может в любую секунду, а мы спешим жить и в спешке забываем о главном – забываем про любовь. Не слышим и не видим друга, а главное – не чувствуем. Даже своих не чувствуем, не замечаем. Они сидели молча и вдруг вспомнили про подарки. Стыдно каждому стало, глаз не поднять. Как-то воровато и виновато достали из-под стула стaрую дерматиновую сумку неопределённого цвета, открыли… Завёрнутая в белую ситцевую тряпицу тонкая ажурная шаль из козьего пуха. Это для Людмилы. Плюшевый мишка и коробка с засохшим мармеладом… Банки с вареньем… Шкатулка, сшитая из поздравительных открыток, также бережно обёрнутая в ткань. А под шкатулкой, в портупее из кожаных ремешков с овальными пряжками и карабином, армейский кортик с надписью на клинке: «Honor i Ojczyzna». – Ух, ты! – загорелись глаза у Ванечки. – Дай мне! Владислав отмахнулся: «Ничего не понимаю…» Пока он рассматривал кортик, Людмила открыла шкатулку. Детская вышитая рубашечка, чепец да вязанные пинетки. Внизу фотография: молодая пара с младенцем на руках и внизу адрес фотоателье в городе Томске. Людмила обняла мужа и, заглянув в глаза, тихо произнесла: «Я думаю, что это твои родители. Ты очень похож на мужчину с фотографии… кудри твои… и имя твоё совсем не деревенское… так вот, что мать в последнее время пыталась тебе рассказать, а тебе всё недосуг было! Эх, ты!» – Как больно, – прошептал Владислав, кивая в согласии, – вот она – мать, что знает правду: живая, а сказать ничего не может… как страшно понимать, что ничего уже нельзя исправить, что неразгаданной останется тайна моего рождения. Я понимаю, что этот кортик моего отца… или деда… Он глубоко вздохнул и тихонько запел мелодию забытой колыбельной, к нему присоединились Людмила и Ванечка. Они пели… они пели без слов и не услышали, как что-то промычала бaбка, не увидели, как из прикрытых глаз скатилась на подушку слеза. Она из последних сил пыталась им подпевать… Автор: Людмилa Koлбaсовa

Вот скажите, как сложной женщине просто одеться в оперу. Нужно именно платье, нарядное, но не ярче тех, что на сцене. Значит, вычёркиваем диадемы и платья в пол. Джинсы тоже вычёркиваем, всё-таки театр. Анна не собирается соблазнять Роберта, это тоже надо выразить одеждой. Ещё надо показать, что пару бокалов шампанского она примет с благодарностью. Не тем делом всё-таки заняты суперкомпьютеры. Рассчитывают неосязаемую в космосе тёмную материю, тогда как на Земле полно нерешённых вопросов. Другие дамы припрутся на каблуках высотой с цирковые ходули. Придётся также показать, что все их попытки тщетны рядом с настоящей элегантностью. Резюмируем. Платье должно быть сдержанным, но броским, торжественным, скромным, сексуальным и будничным одновременно. В шкафу – разумеется – такого не нашлось. Не ясно даже, существует ли нужный фасон где-то в мире. О чём думают дизайнеры одежды – непонятно. Анна сутки потратила на расчёты и поиски. Прокляла Роберта и композитора Бизе. Обессилела, утратила веру в цивилизацию и выклянчила абы что у подруги Лигиты. Серебристое платье чуть выше колена и к нему легчайший шёлковый плащ. Костюм не передавал всего, что хотелось. Недостающие смыслы Анна надеялась восполнить выражением лица. Лигита сказала: – Ты богиня! И всплеснула руками. Анна разделила эту оценку на восемь и пообещала в следующий раз подготовиться как надо. С Робертом не стыдно посещать театры. Он галантный, подтянутый, не жмот в буфете. Говорит только об Анне, расспрашивает о прошлом. Такая однобокость интересов скорее плюс, но ощущается как минус. – Анна, вы были замужем? – Была. – А хотели бы ещё попробовать? – В трезвом уме – нет. Но пока в мире есть анжуйские вина, возможно всё. – А каким был ваш первый муж? – Идеал. Не сразу конечно, пришлось отсечь лишнее, а кое-где наоборот, прилепить новых качеств. – Что же вы ему отсекли? – Предыдущую жену, например. – Разбили чужой брак? – Я не знала. Он скрывал. Клялся потом, что потерял память и совесть, лишь меня увидел. Я, разумеется, верила. – Всё равно разбили. Красивые женщины в ответе за тех, кого одурманили. – А вы отвечаете за тех, кого соблазнили? – За дурнушек – да. – Так-так. – Я не о вас. Между нами всё иначе. Вы хищница, а я лишь бедная жертва ваших чар. – Продолжайте. – В нашем гипотетическом браке я бы постарался приделать вам сигнализацию. Потому что вас точно украдут. Или вы сами сбежите, разбив мне сердце. Как наверняка разбили его первому мужу. – Вот тут ошибочка. Это он сбежал. – Не иначе, спятил от счастья. – А ваш, Роберт, брак чем закончился? – Почему закончился? Я и сейчас женат. Вот тут-то Анне и разонравилась опера. И хоть девушка не собиралась заводить отношений, всё равно расстроилась. Даже разозлилась. Домой поехала одна, на такси. Он ещё звонил, приглашал куда-то. Анна говорила, что ужасно занята. Все тридцать четыре раза. СЛАВА СЭ

Все знают, что у обычной кошки девять жизней, а вот сколько жизней у кота ведьмы? Кто-нибудь задумывался? Вряд ли. Коты - всегда коты, так принято считать, поэтому ответ, вроде бы, ясен: У кота ведьмы в запасе тоже девять жизней! Вот и неправильно! Вот и не угадали, да и как бы вы могли догадаться? Если вы не ведьма, конечно. А правильный ответ таков: у колдовского кота ровно тридцать шесть жизней. Тридцать пять он отдает своей хозяйке, а вот тридцать шестую волен выбирать: кем захочет, тем и родится. Это его награда за верную (или не очень) службу ведьме. Ведьма, о которой я вам сегодня и хочу рассказать, знала об этом законе кошачьих жизней лучше кого бы то ни было, ведь она сама этот закон и придумала и воплотила в жизнь (см. "Главную колдовскую книгу", глава 1, подпункт 36, "о порядке приобретения, обнаружения и жизнеиспользования черных котов"). Почему именно эта ведьма? Да потому что она была первой и единственной ведьмой (давайте для удобства называть ее Ведьмой, ведь она вполне заслуживает заглавную букву), так вот, она была первой и единственной Ведьмой, которая открыла рецепт бессмертия. Сделала она это абсолютно случайно. То ли ее приворотное зелье варилось слишком долго, то ли оно излишне прокисло под лунным светом, то ли в котел упал некий важный и неизвестный ингредиент, об этом не узнает уже никто, даже сама Ведьма, но результат вот он - бессмертие (получается, ведьма приворожила саму Жизнь?), а вместе с ним и желание обрести верного друга и помощника. Желательно, навечно. - За тридцать пять жизней много чего может произойти! - так думала Ведьма, старательно выводя непонятные, мерцающие закорючки на куске бересты, - я ведь могу его сделать тоже бессмертным, а могу растянуть одну его жизнь на сотни лет! И тогда... - мечтала Ведьма, но, к сожалению, она халатно отнеслась к сваренному зелью (как Ведьма поняла, что оно даровало ей бессмертие? Странный вопрос. Она же ведьма! Нет, Ведьма с заглавной буквы!). То ли оно перестояло под дождем, то ли солнце выпарило из него сотни лет жизни, то ли в котел упал ненужный и вредоносный ингредиент, но вечная жизнь из варева испарилась. И Ведьма с опозданием поняла: не так-то и мудро было ее решение о тридцати пяти жизнях. Надо было прописывать в правилах все сто, а лучше тысячу! Что касалось других ведьм, менее удачных в бессмертном вареве, так для них правило тридцати шести жизней было гарантией пожизненной кошачьей верности. Сколько может прожить обычная ведьма? Если не повезет, лет сорок, а если вдруг климат будет подходящий, и люди вокруг не будут особенно обращать внимание на черную одежду и шляпу, на которой блестками красиво вышито "Ведьма Алиса", то и лет сто, а то и сто пятьдесят. А кошачий век сколько длится? Семь лет? Десять? Пусть бы и двадцать, а все равно тридцать пять жизней не успеет усатый прожить! Уйдет вместе с ведьмой, чтобы уже в другом мире помогать ей варить зелья и ловить мышей. - Хитро придумано! - рановато похвалила себя Ведьма, еще не зная, что состав зелья бессмертия, как и само зелье, утеряно навсегда, и выбрала в вечные спутники маленького черного котеночка. Почему черного? Да, и почему она сама предпочитала цвет темноты? Ответ на этот вопрос у Ведьмы был, она даже не скрывала его, и, если бы кто-нибудь спросил ее, охотно бы ответила вот что: - Космос состоит из тьмы, а мы - его дети, мы тоже клочки тьмы. Но там, в глубине непознанного, есть кто-то или что-то, не желающий нашего присутствия, поэтому всех приучают к мысли, что темное - это плохо, это страшно, а космос глубок и не гостеприимен. Если бы кто-нибудь спросил Ведьму о космических опасностях, она бы сказала, что, естественно, ловушек и там хватает, одни черные дыры - утилизаторы чего стоят! Но в звездной бездне и интересного много! Именно поэтому ведьмы и носят притягивающий, манящий черный - начало всех начал. И коты у них такие же - потомки той самой, первой тьмы. Верный и вечный (как глупо надеялась Ведьма) черный котенок пришел к ней сам. Откуда он взялся и кем была его мать, Ведьма так и не дозналась, на все ее вопросы котенок лишь шипел и недовольно хлестал хвостом по тощим (в тот самый момент он был очень голоден) бокам, Ведьма подозревала, что у ее Кота было очень несчастливое рождение, но не стала варить особое зелье, которое помогло бы ей узнать абсолютно все, что было и что пришлось перенести Котенку. Ведьма ценила свое спокойствие и хорошее настроение, поэтому просто погладила Котенка по худенькому, хрупкому тельцу и торжественно произнесла: - Нарекаю тебя Основателем! От тебя пойдут все ведьмовские коты и кошки! Красиво это прозвучало, торжественно, но Котенок не был впечатлен. Он почесал лапой за ухом, тихонько, пискляво мяукнул и выжидательно глянул на стол, на котором стоял ужин Ведьмы - вкусный и питательный кролик в сметане. Даже если бы Ведьма была глупой и несообразительной, даже если бы на ее месте оказался самый недалекий человек на Земле, и то ему было бы абсолютно ясно: Основатель голоден, а, как известно, голодный кот к колдовству абсолютно не склонен. Ведьма была не просто умной, она была сообразительной и хитрой. Поэтому она подняла Основателя на стол и ласково предложила ему угоститься. Целый кролик! Да еще плавающий в сметане! Котенок с удовольствием принял приглашение Ведьмы и, тем самым, подписал контракт о сотрудничестве, службе и полном подчинении в течении тридцати пяти кошачьих жизней. Ведьма довольно хихикнула, на всякий случай еще раз глянула на зелье вечной жизни (пузырьки на его поверхности источали ехидный аромат испорченного варева), смирилась с этой небольшой неудачей и пошла готовить еще одного кролика. Уже для себя. Тридцать пять кошачьих жизней! Ох, как много! Основатель (имя слишком торжественное, парадное, оно быстро сократилось до легкомысленного Оси) проживал их с достоинством, верно служа Ведьме. Таскал ей крыс, мышей и змей, ловил противных уховерток, а также приманивал к Ведьминому домику малых детей. - Смотри, котеночек! - бывало вскрикивало наивное дитя при виде Оси (для того, чтобы приманить жалостливого ребеночка, Ося обычно купался в грязной луже и после этого имел вид жалкий и болезненный, для особ романтических и трепетных, он тщательно умывался, бегал по душистому лугу, обсыпаясь пахучей пыльцой, а для детей жестоких, он притворялся раненым, а то и умирающим котиком, растравляя в юных душах пламя жестокости и власти). Но итог был один - Ося приводил ребенка к Ведьме и, нисколько не интересуясь, что же будет делать в добычей Ведьма, обычно бежал в лес, чтобы подразнить белок и волков. Если вы верите в сказки про то, что ведьмы едят пухленьких деток, я вас разочарую. На завтрак ведьмы предпочитают сладкий кофе со сливками и бутерброд с хорошим сыром, а на обед и ужин она лакомятся цыплятами и кроликами. Дети же им нужны только для того, чтобы соскрести с детской души немного жалости или жестокости, любви или ненависти, радости или горя. Аккуратно проводит Ведьма заколдованной щеткой по детским волосам, делает вид, что причесывает сорванца, а сама внимательно вглядывается в нити, остающиеся на щетке. Легонько стряхивает их в мешочек и пишет на нем срок годности. Светлые нити любви и счастья хранятся долго, годами. А вот недобрые, черные, запутанные нитки так норовит забрать великая тьма, и их нужно пустить в дело как можно скорее. Отчего и почему тьма имеет столько лиц и бывает то доброй и гостеприимной, а то бездонной и злобной, Ведьма так и не смогла понять, хотя долго раздумывала над этим вопросом и даже спрашивала мнение Оси, но он лишь зашипел, царапнул Ведьму и убежал в темный лес. В конце концов, есть в этом мире вещи, которые знают и понимают только черные коты, а людям же о них ведать ненадобно. Когда ты занят интересным делом, когда жизнь наполнена событиями, хорошими ли, плохими ли, время летит незаметно. Это все знают, а для Ведьмы, к ее стыду, этот очевидный для людей факт, оказался полной неожиданностью. - Уже тридцать пятая жизнь? - неверяще воскликнула Ведьма, когда старый, почти слепой Ося (теперь парадное и торжественное имя Основатель как нельзя лучше подходило коту) промяукал Ведьме свою просьбу или пожелание. Нет, постойте! Его слова не были ни тем, ни другим! Кот Основатель просто потребовал, чтобы Ведьма исполнила закон, написанный ей же когда-то давно, сотни лет тому назад. - И кем же ты хочешь стать? - спросила Ведьма, уверенная, что ответ она уже знает. Это же элементарно! Сейчас кот скажет, что он желает стать человеком или... это будет интереснее, он скажет, что тридцать шестую жизнь он проживет в самом далеком космосе, будет, к примеру, межзвездным магом. Ведьма уже прикинула, какие снадобья ей нужно будет приготовить и какие заговоры придумать (для любимого кота она создаст новые, самые лучшие заклинания), она была готова абсолютно ко всему, кроме... - Я хочу прожить жизнь обыкновенного кота, - неожиданно сказал (мяукнул) Основатель. - Что? - удивилась Ведьма. - Повтори! Я, наверняка, ослышалась! Мне показалось, ты сказал... - Я хочу прожить жизнь обыкновенного, домашнего кота. Но, у меня есть условие. - Ага! - воскликнула Ведьма, зацепившись за слово "условие". Она знала, что ее кот просто не мог выбрать себе такую банальную жизнь. - Какое же это условие? - Ты устроишь меня в прекрасную, счастливую семью, я хочу прожить жизнь полную ласки, неги и сытости, я хочу, чтобы мне на шею повязали голубой бантик и чтобы мне купили ошейник с колокольчиком. Красный ошейник, - добавил, немного подумав, Основатель. Ведьма попробовала упасть в обморок, но у нее ничего не получилось. Она с удивлением узнала, что, оказывается, есть вещи ей неподвластные! Вот в обморок она не умеет падать. "Нужно будет научиться", - подумала Ведьма и уцепилась за эту спасительную мысль. Когда вдруг у тебя появляется крайне важное задание для самой себя - это очень бодрит и наполняет жизнь смыслом. Кроме всего прочего, Ведьме нужен был новый друг и соратник! Где ей его искать? Ведьма уже так привыкла к своему черному коту - другу, что даже помылить не могла об одном единственном дне, проведенном в одиночестве. - Мяу! - гневно напомнил о себе умирающий кот. - Прости! Я сегодня же сварю зелье и найду тебе хорошую семью! - извинилась Ведьма, удивившись, что она так спокойно приняла страннейшее желание своего любимца. - Мяу! - возразил Основатель и рассказал Ведьме, что совсем недалеко от ее домика, всего-то в шести часах лета, лежит большой город, в котором есть необычный магазин, а в нем живут котята, щенки, хомяки и рыбки. Живут там не долго, потому что быстро находят себе хозяев. - Там меня и оставь, лишь проследи, чтобы я приглянулся хорошим, добрым, щедрым на рыбу и молоко, людям, - строго велел Основатель, и тут же его тридцать пятая жизнь закончилась. - Так, так, так, - сказала Ведьма и пошла в кладовую за мешочками, в которых хранились самая чистая, без примеси, доброта, самая яркая щедрость и самое искрящееся здоровье. Ведь Ведьма хотела, чтобы тридцать шестая жизнь ее Кота была именно такой, какой он ее себе и представлял. Вы, вероятно, спросите, а что же с Котом, случится после этой жизни? Да то же самой, что и со всеми остальными живыми существами! Будто вы сами не знаете! Пфф! Зелье варилось всю ночь и получилось отменным, хоть на продажу! Ведьма, кстати, так и сделала. Разлила его в красивые флаконы, сложила в сумку и потом, в городе, продала его втридорога, лишь немного используя свою колдовскую силу для убеждения. На вырученные деньги она и купила большую бутылку любимого яичного ликера, килограмм пряников, десять плиток горького шоколада и, самое главное, лежанку, миску с нарисованной мышкой и черный ошейник без колокольчика своему новому... ой, я чуть не проговорилась! Ведьма дождалась, пока вся душа Основателя не покинула мертвое тело, аккуратно взяла ее, свернула в клубочек и устроила ее в кончике своей остроконечной шляпы. Затем взяла сумку, села на метлу и полетела, даже не взяв с собой термос с кофе. Подумаешь, шесть часов лета! В большой город она прилетела ночью. Быстро нашла нужный ей магазин, пробралась внутрь (перед настоящей ведьмой не устоит ни один замок!) и выпустила душу из шляпы. - Выбирай, - велела Ведьма. Душа неспешно плыла между спящих щенков, котят и рыбок и наконец умостилась в милой трехцветной кошечке, расцветка которой, как известно, приносит удачу как самой владелице, так и ее людям. Ведьма довольно хмыкнула и вылила флакон зелья на гладкую шерстку, хорошенько его втерла, убедилась, что от котенка уютно запахло теплым молоком и морозом и, утерев слезы, выскользнула на улицу. Ведьмы никогда не оглядываются. Уж поверьте! Не верите? Спросите любую ведьму! Она подтвердит, что за спиной ведьмы нет прошлого, есть опыт, который она носит с собой, а позади нет ничего, раз уж ведьма показала людям или событиям свой худой зад, обтянутый старым, черным платьем (или новым, но это редко бывает). Ведьмы никогда не оглядываются! Это закон! Но надо же когда-то кому-то его нарушить? Ведьма оглянулась, посмотрела на трехцветного котенка, который видел сны о белках, волках и чанах с зельем, а потом она неожиданно увидела, что за ней наблюдают. Крошечный, чернее ночи, чернее самой первородной тьмы, незаметный и слегка коварный котенок внимательно глазел на Ведьму. - Хм... неужели он это подстроил? Нет, не может быть! Как бы он смог? Он был всего лишь котом, хоть и Основателем! - прошептала Ведьма, внимательно следя за котенком, который вдруг подмигнул ей, а потом тихонько мяукнул. Ведьма быстро вернулась в магазин (о нет! ведьмы никогда не возвращаются!), порылась в своей бездонной сумке ("первородная тьма, молю тебя, пусть здесь заваляется кусочек колбаски или сыра!"), облегченно вдохнула и выдохнула, когда ее пальцы нашарили липкий, облепленный мусором кусочек. Аккуратно выудила его из сумки (что же это было? сыр или колбаса? Ведьма затруднялась с ответом. главное, кусочек восхитительно и вкусно пах!), слегка его почистила и, затаив дыхание, положила перед черным котенком (вы же помните, как заключается договор между ведьмой и котом?). Съест или нет? Примет ее или нет? Котенок набросился на угощение так жадно, словно его не кормили несколько суток. Сожрал непонятное что-то в один присест и важно вымыл лапкой мордочку. Ведьма тихонько засмеялась, посмотрела на трехцветного котенка (ей показалось или кошечка улыбнулась довольно и хитро?), взяла черного обжору и быстро выскочила на улицу. Не оглядываясь, словно за ней гналась стая разъяренных, обманутых, не нашедших суженного девиц, она вскочила на метлу, взлетела и... тут же снова вернулась! Ведь ей еще надо было продать зелье счастья и благополучия, чтобы на вырученные деньги купить большую бутылку любимого яичного ликера, килограмм пряников, десять плиток горького шоколада и, самое главное, лежанку, миску с нарисованной мышкой и черный ошейник без колокольчика своему новому (вот теперь я могу это сказать) Котику. В ожидании рассвета Ведьма устроилась на лавочке в парке, котенок смирно спал в ее сумке и видел сны о волках и белках, о котлах с зельем и кролике в сметане, о красивой миске с мышкой, полной молока, о полчищах живых, вкусных мышей и о своих тридцати пяти жизнях - длинных и счастливых. Ведьма тоже дремала и, как ни странно, видела те же сны. Ведьма и два котенка смотрели одни и те же картинки, хмурились и улыбались, иногда вздрагивали и вскрикивали, и все трое были абсолютно счастливы. ©Оксана Нарейко

Ворона - Наталья Романовна, привезли ещё роженицу. - В приоткрытую дверь заглянула акушерка. – Пока оформляли, у неё схватки прекратились. Куда её? - Иду. – Наталья Романовна надела шапочку, маску и вышла из ординаторской. В коридоре на каталке лежала измученная схватками женщина лет тридцати пяти. Наталья Романовна посмотрела обменную карту, анализы, послушала пульс, положила ладонь на напряжённый живот. - Везите в операционную. Быстро, - прикрикнула она на акушерку. А сама пошла к завотделением. Столько лет прошло, а она все равно узнала Викторию Шарыгину, теперь Петухову, Викусю, девочку, которая третировала Наташу Воронову в школе, настраивала против неё одноклассников, сочиняла и распространяла про неё всякие небылицы и сплетни. Такое не забудешь. С её лёгкой руки к Наташе надолго пристало прозвище Ворона. - Мария Сергеевна, можно? Пациенте нужно делать кесарево, но я не могу. Пусть кто-то другой, - выпалила она, войдя в кабинет начальницы. - Что за новости, Наталья Романовна? Почему? Ну-ка, присядьте, объясните, что случилось? – Мария Сергеевна взглянула на коллегу строго, но заботливо. Пришлось вкратце рассказать ей причину самоотвода вести данную пациентку. - Не могу я, сами понимаете. - Не выдумывай. Кем я тебя заменю? Время отпусков. Егоров после ночного дежурства, а Семёнову не доверю, совсем зелёный ещё, с простыми родами справится, а с осложнёнными… Наташа, ты опытный врач, справишься, я в тебя верю. Ты давала клятву, - перекладывая на столе какие-то бумаги, выдала последний весомый аргумент заведующая. Наталья со вздохом встала и пошла к двери. - Она узнала тебя? – спросила тихо в её спину Мария Сергеевна. - Нет, я в маске была, - обернувшись, ответила Наталья. - Вот и всё, иди, работай, - уже строже добавила начальница. И Наталья Романовна пошла в операционную. Была подлая мыслишка во время операции сделать разрез побольше и повыше, чтобы Викуся не могла надеть модный открытый купальник на пляж, но профессионал в ней победил, она всё сделала как надо, аккуратно и красиво. На следующий день зашла в палату во время обхода, снова в маске. - Доктор, почему мне не приносят ребёнка? Что с ним? – сразу капризно набросилась на неё Викуся и тут же поморщилась от боли. - С вашим ребёнком всё в порядке. Его покормили. Как только вы окрепнете, вам сразу его принесут, - пообещала Наталья и отошла к другим женщинам в палате. А через день увидела Викусю в коридоре. Та медленно брела, придерживая живот одной рукой, а другой опираясь на стену. Был конец смены, и Наталья была без шапочки и маски. - Ворона?! – Викуся даже остановилась, узнав своего врага. - Савицкая Наталья Романовна, - поправила её Наталья. - Так это ты меня оперировала? Если ты что-то сделала мне, с моим ребёнком, я буду жаловаться, я засужу тебя! – с угрозой крикнула Викуся, брызгая слюной, как кобра ядом. - По-моему, вам стоило бы поблагодарить меня. Я сделала хорошо свою работу, не заставила вас рожать саму, спасла вашего ребёнка. У вас была слабая родовая деятельность, а у ребёнка двойное обвитие пуповиной. А насчёт жалоб? Когда-то вы угрожали, что устоите мне тёмную, если я кому-нибудь пожалуюсь на вашу травлю и надуманные сплетни. Что-то изменилось в вашем мироустройстве? – спокойно спросила Наталья и пошла дальше, оставив Викусю захлёбываться своим ядом. *** Так получилось, что в десятом классе Наташе Вороновой пришлось поменять школу. Родители развелись, отец купил им с мамой квартиру довольно далеко от прежней школы, оставив их общую квартиру в центре себе и молодой любовнице. Мама спорить не стала, проявила гордость. Теперь Наташе приходилось раньше вставать, штурмом брать автобус, чтобы не опоздать к началу уроков. Тот ещё квест. Маме стало жалко дочь, и она уговаривала её перейти в школу рядом с домом. Наташа долго сопротивлялась, не хотела оставлять друзей и любимых учителей. - Два года собираешься ездить на автобусе? А зимой как? Всё понимаю, но сама подумай. Школы везде одинаковые, программа одна, зато рядом с домом, – уговаривала мама. Новая школа оказалась не такой, как прежняя. И дело не в старом здании, климат здесь был другой, люди другие, одноклассники другие. Наташа сразу подверглась насмешкам и издевательствам одноклассниц, особенно Викуси. Та настроила против Наташи всех девочек, а потом и мальчиков в классе. С Викусей все боялись спорить, боялись заступиться за новенькую. Наташа с детства мечтала стать врачом, а чтобы поступить в медицинский институт нужно хорошо учиться и получить по ЕГЭ высокие баллы. В прежней школе она была отличницей. Никогда не слышала, чтобы там над кем-то издевались. Посмеиваться могли, но бойкоты не устраивали, не нападали все на одного, не было такого. Наташа не отличалась бойким характером, лишний раз не высовывалась, была тихой и скромной. Она не задумывалась, каких брендов носит одежду, надевала то, что удобно, придерживалась единой школьной формы. А в этой школе девчонки выпендривались друг перед другом, хвастали модными тряпками знаменитых брендов. Особенно старалась Викуся Шарыгина, модная и самая симпатичная девочка в классе. Через день приходила в обновках к зависти подруг. Сменку она не носила с собой, не переобувалась, ходила по школе в модных сапожках. А если кто-то из учителей делал ей замечание, она говорила, что её сапожки стоят дороже зарплаты учителя, что не может оставить их в раздевалке. - А если их украдут? – говорила она, гордо задрав подбородок, а учительница сгорала со стыда и унижения. Учителя вздыхали, кривились, но разрешали Викусе ходить в сапогах. Папа её владел автомастерской, у него ремонтировали машины многие важные люди города, включая родителей и учителей школы. У него были родные детали почти для всех марок машин, цены держал низкие, вот и пытались все попасть к нему в мастерскую. Поэтому и вела себя Викуся нагло и безнаказанно, и никто не смел ей слово поперёк сказать. Наташа не понимала, чем вызвала в Викусе такую ненависть. Просто нужно было ей на ком-то показать свою власть перед всеми, а тут новенькая подвернулась, тихушница, отличница, почему бы не поиздеваться над ней. Викуся «случайно» роняла с Наташиного стола книги и тетрадки на пол, каблуком давила шариковые ручки, пинала Наташин рюкзачок, в раздевалке прятала и перевешивала её куртку, завязывала узлом колготки в раздевалке спортивного зала… И всё ей сходило с рук, а за Наташу никто не заступался, все боялись попасть в немилость Викуси и тоже стать объектом травли. Викуся придумывала и распространяла сплетни, будто в старой школе Ворона воровала деньги и колечки у девчонок, поэтому и перешла от позора к ним. Наташа не стала доказывать и оправдываться перед всеми. Она молчала, что раздражало Викусю ещё сильнее. Однажды, когда Наташу вызвали к доске, кто-то из парней выставил в проход между столами ногу, и она чудом не растянулась на полу на глазах у всего класса. Все смеялись, а учительница отругала Наташу, что под ноги не смотрит. В следующий раз Наташа попросила учителя разрешить ответить с места, чем вызвала шквал унизительных реплик и хохота. Учителя не вмешивались, будто ничего не замечали. Один мальчик как-то пошёл провожать Наташу домой. Девчонки во главе с Викусей шли следом и подшучивали над ним. Больше мальчик к Наташе не подходил. Как-то на контрольной учительница попросила быть внимательными и не ловить ворон. - А чего их ловить? У нас Ворона ручная, сидит смирно, - ответила за всех Викуся. И снова все смеялись над её шуткой. Мама переживала из-за развода, ничего не замечала, да и Наташа не жаловалась ей. Только когда четвёрок в дневнике дочери стало гораздо больше пятёрок, а Наташа то и дело стала пропускать уроки, говорила, что не хочет учиться, устала, мама, наконец, забеспокоилась. Пришлось ей всё рассказать. Мама пошла разбираться в школу, но классная очень удивилась, ничего подобного она не замечала в классе. - Ваша Наташа очень закрытая, ни с кем не дружит. Ей самой надо быть более общительной, - заявила учительница. Мама поняла, что с классной разговаривать бесполезно, и пошла к директору, но помощи от того тоже не получила. - У нас приличная школа. Что конкретно вы от меня хотите? Кого я должен наказать? Видите, ваша дочь молчит. Подростки вечно что-то придумывают. Классная была тут же и опровергала все жалобы Наташиной мамы. - Вот видите, зря беспокоитесь, а отметки... Пусть ваша дочка лучше учится, в не выдумывает небылицы. Грешным делом, мама тоже засомневалась, не придумала ли всё это её дочь. Скрепя сердце Наташа доучилась год, а потом наотрез отказалась ходить в эту школу. Уж лучше будет терпеть давку в автобусе по утрам, чем страдать от травли одноклассников. И мама перевела её назад, в прежнюю школу. А Наташа была и рада. Она хорошо окончила одиннадцатый класс, получила высокие баллы по ЕГЭ и поступила в медицинский институт. Потом встретила своего будущего мужа. А про невыносимый год учёбы постаралась забыть. Но неприятный осадок остался на всю жизнь. *** Наталья давно рассталась с подростковыми комплексами, научилась ставить на место обидчиков и хамов, выглядела эффектно. Сын учился в пятом классе престижной школы, и не ведал, что что такое буллинг. А вот Викуся выглядела гораздо хуже, чем в школе. Тяжёлая беременность наложила отпечаток на её внешность. Через четыре дня её выписали. Напоследок она всё-таки поблагодарила Наталью и выдавила: «Прости», глядя в пол. Наталья усмехнулась и ничего не сказала. Надеялась, что больше не увидит Викусю, а если та надумает ещё рожать, то сделает это в другом роддоме. Вечером она всё рассказала мужу, даже поделилась, как чуть не отомстила ей, сделав уродливый разрез на животе. - А ты, оказывается, страшная женщина. Как фамилия твоей обидчицы? - По мужу Петухова. - У меня есть сотрудник с такой фамилией, - задумчиво произнёс муж. - Кстати, у него только что родился сын. Лично поздравлял его и дарил деньги в качестве подарка. Толковый, хотел его на повышение предложить, но коли так, подожду. Не верю я в такие совпадения. Перед Новым годом в компании мужа проводили корпоратив, и он настоял, чтобы Наталья непременно пошла на него с ним. Когда Наталья с мужем пришли, корпоратив был в самом разгаре. К ним подошёл поздороваться коллега мужа с женой. В жене Наталья узнала Викусю. - Как сын? Не замучил вас, высыпаетесь? – с улыбкой спросила Наталья. - Так это благодаря вам мой сын появился на свет? Всё хорошо, растём, - похвастал Петухов, а Викуся кисло улыбнулась. Наверное, догадалась почему её муж не получил долгожданного повышения. Что ж, бумеранг настигнет рано или поздно каждого. Этот рассказ не про месть. Когда с вашими детьми в школе происходит что-то похожее, вы должны понимать, что разговорами вы ничего не решите, тем более советами дочке или сыну разобраться самим. Это опасно, потому что останется с вашим ребёнком на всю жизнь. Учитель, конечно, должен замечать и разрешать конфликт, не оставаться в стороне. А если не замечает проблемы, нужно обратиться к психологу, в те организации, которые вам помогут, перевести подростка в другую школу. Без вмешательства взрослых вашим детям не справиться. Живые страницы

— Фамилия, имя. Отчество, если есть, — негромко прохрипел старик, глядя на молодого человека в изодранной одежде и со множеством кровоподтёков. — Журавль Дмитрий Олегович. — Журавль, значит, — погладил старик длинную бороду. — Что же ты не взлетел, когда в обрыв сиганул? — старик говорил медленно, от его сиплого голоса клонило в сон. — Это, по-вашему, смешно? — Хм. Не знаю, кроме тебя здесь никого, вот ты мне и скажи: смешно? — Не очень. — Знаешь, я, между прочим, редко шучу. Возможно, поэтому получается так себе. Люди почему-то никогда не хотят меня слушать, огрызаются или, того хуже, начинают хамить. Можно подумать, что это моя вина, что они попада… — А можно уже подняться на борт? — Ну вот, опять. Пытаюсь завести беседу, быть вежливым, а мне дерзят. Парень смотрел на старика, держащего в руках весло, с видом полного безразличия и нетерпения. Последнее, о чём он мечтал в этот момент, была бесполезная болтовня, которую затеял перевозчик. — Плату за проезд приготовил? — Какую ещё плату? — Обычную. Нужна монета, чтобы я смог пропустить тебя вперёд. Те, кто платят, едут первыми, остальные стоят в очереди. — Но я здесь один! — Это ты сейчас один. А через пять минут тут будет целый самолёт, который разобьётся в поле. — Тогда нам нужно поспешить. Так я могу пройти? — Ну… В принципе, можешь, проходи. — Гав! — разлетелось эхом по всему подземелью. Глаза у старика вылезли из-под густых бровей. Он прокряхтел что-то и поковырял пальцем в ухе, явно подозревая, что у него начались проблемы со слухом. — Ты чего гавкаешь? — спросил он у парня. — Да так… Нервничаю просто, всё-таки в царство мёртвых не каждый день попадаешь. — Ну да, ну да, ты прав. Ладно, зале… — Гав-гав! — раздалось снова. Старик смотрел на парня: тот явно изменился в лице, а потом пару раз гавкнул, но этот лай совершенно не был похож на тот, что звучал ранее. — Ты что, думаешь, я совсем дурак? — Нет, говорю же ― нервничаю. — Ага. Невроз. Ты в курсе, что с собаками сюда нельзя? Парень хотел было возразить, сказать старику, что тот ― маразматик, которому давно пора на пенсию. Но тут из-за его спины выбежал небольшого размера пёс, чья шерсть была изодрана, а спина зияла свежими ранами. — Гав-гав-гав! — радостно здоровался лохматый барбос, виляя обрубленным хвостом. — Можно я возьму его с собой? — голос парня больше не звучал так надменно, как несколько минут назад. — Ну разумеется… — Правда? — обрадовался молодой человек. — Разумеется, нет. Ты что, с ума сошёл? Собакам не место в царстве мёртвых людей, у них своё ведомство ― радуга, собачий рай ― я, честно говоря, без понятия. Но в мою лодку этот тип не сядет, — отмахивался веслом старик от намеревавшегося плыть с ним пса. — Ты что, блохастый, не слышал? Фу, пошёл вон! Эй, скажи ему! — Не могу, это не мой пёс, я подобрал его на дороге, прежде чем случилась авария. Я даже не знаю, как его зовут. — Ну, ты взял его — ты за него и в ответе. Давай забирай, самолёт уже идёт на посадку, тут сейчас будет как на МКАДе в шесть часов вечера. — Разряд, — послышался откуда-то новый голос. — Что это? — Это доктора пытаются тебя реанимировать. — Так я, возможно, не умер? — Это уже от них зависит. Мне, честно говоря, плевать. Всё, у меня самолёт приземлился, сейчас попрут. Решай быстрее, идёшь в лодку или нет? — Ещё разряд, давайте укол! Парень посмотрел на руки, и те, кажется, стали растворяться на глазах. — Есть пульс! — Я… Я оживаю, что ли?! — Похоже на то. Поздравляю, — сухо произнес старик, глядя на тающего в воздухе парня, а потом вдруг опомнился: — Эй, собаку забери! Эй! Стой! — старик пытался поймать парня веслом, точно крюком, но оно пролетало сквозь тело. Парень исчез, а на его месте уже была толпа с только что разбившегося лайнера. — Пропустите, я первая стояла! — визжала какая-то тётка, держа за руки двух неуправляемых карапузов, которые без конца дрались и орали. — Спокойно, мамаша, очередь согласно купленным на рейс билетам! — не давал ей проходу обгоревший на солнце здоровяк со сломанной шеей. — Да что же это такое! Я даже после смерти должна терпеть подобный бардак? Эй, кучер! Уважаемый! У вас тут ещё лодки есть? Старик тяжело вздохнул, глядя на эту неорганизованную толпу и, как обычно, следуя протоколу, начал принимать пассажиров. — Всех, у кого есть монета для проезда, прошу пройти вперёд, остальным ожидать в порядке очереди, — монотонным голосом произнёс он, явно не надеясь, что его будут слушать. Люди пёрли, толкались, кричали, дрались. — Повторяю! Всех, у кого есть монета… Эй! А ну пошёл вон! Я кому говорю, отойди от лодки! — закричал он на самого наглого паренька в деловом костюме. — Да ты знаешь, кто я такой? — взъерепенился тип и полез во внутренний карман пиджака, из которого выудил ксиву. Старик шибанул наглеца по руке веслом, и ксива утонула в чёрной как космос воде. — Да ты чё? Совсем охренел? — тип бросился на перевозчика, и тот уже приготовился дать ему веслом по голове, как вдруг из толпы вылетел пёс и вцепился парню в ногу. — Ай! — завизжал «костюм». — Фу! Фу, я сказал! Уберите пса! Но пёс вцепился в ногу мёртвой хваткой. Он рычал и дёргал мордой, чтобы посильнее прокусить плоть. — А-а-а-а! Ладно, ладно! Понял, отхожу! — верещал парень. Пёс отпустил его и встал перед лодкой, обнажив зубы. Толпа подалась назад. Очумевший от произошедшего старик с недоумением смотрел на пса и испуганную ватагу людей. Выйдя из оцепенения, он прокашлялся и начал заново: — Всех, у кого есть монета для проезда, прошу пройти вперёд, остальным ожидать в порядке очереди. — Да нет у нас монет! — крикнула стюардесса с задних рядов. — Тогда в порядке очереди. Согласно возрасту. Сначала старики. Первым из толпы вытолкнули какого-то хромого деда, который, судя по виду, и без авиакатастрофы был на пути в царство мёртвых. Дед дрожал, как желе. Он меньше всего хотел, чтобы пёс вгрызся в его практически торчащие наружу кости, проступающие через тонкую кожу, но толпа уверенно толкала его вперёд, и он, прихрамывая, отдался на волю судьбы. Пёс гавкнул, и мужчина икнул от страха. Тут мохнатый страж отошёл в сторону, пропуская первого пассажира. Дедушка аккуратно поставил ногу на судно, затем вторую. Перевозчик душ оттолкнулся веслом от берега, и пёс тут же запрыгнул в лодку. Он положил морду на колени к хромому, а тот принялся гладить животное и благодарить его за разрешение пуститься в последнее плавание. Паромщик грёб веслом чёрную водную гладь и думал, как теперь будут обстоять его дела с учётом нового жителя подземного мира, от которого, судя по всему, так просто не избавиться. Когда он высадил первого пассажира и поплыл обратно, пёс уставился на него маленькими блестящими глазами, в которых отражалось неприкрытое любопытство. — Хочешь, расскажу тебе шутку? — прервал наконец молчание старик. Пёс радостно гавкнул, и мужчина, прокашлявшись, начал рассказывать анекдот, который придумал пятьсот лет назад. Он сбивался и путался в именах героев, но пёс всё равно вилял хвостом и тяжело дышал, выказывая интерес. Когда старик закончил и спросил: «Ну как?», пёс снова подал голос, явно одобряя юмор, и лизнул его морщинистую руку. Губы хмурого перевозчика изобразили что-то вроде улыбки, и он погладил пса по лохматой голове. — В конце концов, у Аида есть Цербер! А мне, что ли, нельзя пса завести? Пёс чихнул, словно подтверждая правоту старца. Лодка пристала к берегу, и толпа уже готовила нового претендента на переправу. — Скажите, а как зовут вашего охранника? — поинтересовалась женщина, которая была следующей в очереди. — Журавлик. Его зовут Журавлик. Он назван в честь того, кто спас две одинокие души. Александр Райн

В мaленькой комнaте учительского общежития за столиком, покрытым тяжелой скатертью с бахромой, сидела молодая учительница - Нина Александровна. Было ей всего двадцать четыре года от роду. И собой она была хороша. Пушистые волосы темной лавиной лежали на её плечах. По будням с помощью шпилек она собирала их в пучок, но они, непослушные, упрямыми волнистыми прядками обрамляли её лицо и делали его привлекательнее. Классические черты лица позволяли назвать её красавицей. Сияющие серые глаза Нины Александровны смотрели на мир доброжелательно. Звонкий и высокий голос был слышен даже в коридоре школы, когда она вела уроки у своих любимых второклассников. Она работала с ними уже второй год. Не у всех у них все получалось. Никак не шла учеба у Полякова Васи. И писал он плохо. Пропускал все гласные звуки. Фамилию свою писал четырьмя согласными буквами - ПЛКВ. -Египтянин ты мой! Так, как ты - писали египтяне. Ты - не одинок. Человечество не сразу уловило и выделило гласные звуки в речи. Но оно - справилось. Значит справишься и ты! Теперь, во втором классе Вася уже писал диктанты на четверки. Преодолел преграду. Справился. Мало кто знал, что почти полгода Вася ходил к Нине Александровне на индивидуальные занятия к ней в общежитие. Садился у стола. Они с молодой учительницей брали книгу сказок и превращали каждую сказку в балладу. Они тексты пели! И так Вася постигал мир гласных звуков! -В некотором ца-а-а-рстве, в некотором государстве-е-е-е! - слышалось в коридоре. Теперь за окном стоял месяц март. Нина смотрела через промытое окно на куст черемухи, который рос под окном. Она думала о том, что в природе все устроено мудро. Весной Земля каждый год переживает радость обновления. Деревья теряют свою листву осенью. Считается, что всю. Но на старой черемухе все-таки оставались прошлогодние листья. Почему ни снег, ни ветер, ни зимний буран так и не заставили их оторваться от родной ветки? Сиротливыми коричневыми комочками несколько пожухлых листочков черемухи виднелись в сплетении гибких веток. Удержались. Но весной появятся новые листочки, а ворох отживших листьев появится из-под зимнего снега у самых корней черемухи. Но они так и останутся - прошлогодней листвой. Черемуха при всем своем желании не поднимет их с земли и не вернет на свои ветки. Крона дерева обновится полностью. Почему же у людей все не так просто, как у живых деревьев? Прошлое совсем не похоже на ворох листьев весной под деревцем. Некоторые события, как застрявшие в кроне листья, остаются с человеком навсегда. Нет, нет, да и подкинет услужливая память то один эпизод из прошлого, то другой. Хорошо, когда эти воспоминания - светлые. Вот она - молодая студентка педагогического колледжа. Техникума, как он назывался в годы её студенчества. Ей еще нет и восемнадцати лет, но она устроилась на временную работу в цех по выпечке пирожков. Заводик почти рядом с домом. Но Егор приезжает за ней после смены на велосипеде. Она понимает, что ему нравится возить её на рамке велосипеда. Ведь так он её почти обнимал! На виду у всех. Она навряд ли бы согласилась прокатиться с ним, если бы так не уставала. И вот однажды ей показалось, что Егор смотрит ей за вырез платья. Ах так? Незаметно она достала тогда из сумочки маленькую коробочку пудры, открыла её. И вот - только он неприлично близко склонился к ней - на, ему пудрой прямо в лицо. Слетели в кювет. Оба ушиблись. Оба хохотали почему-то от вида друг друга. Потом она несла отпавшее колесо, а Егор перевернул велосипед и вел его по улице на уцелевшем заднем колесе приподнимая за руль. А цепь велосипедная с каким-то странным скрипом волочилась по земле. И от этих звуков все собаки за высокими заборами деревянных домов громко и сердито лаяли. -Все! Последний раз я за тобой приехал. Так и вышло, что последний. В армию пришла ему повестка. Нина проводила его легко. Переписка была бурной. Она и не поверила никому, когда ей сказали,что Егора уже нет на свете. Не поверила,но побежала к нему домой. Была какая-то зловещая тишина вокруг. На веранде на двух табуретках стоял оцинкованный гроб с окошечком. А там, за этим окошечком она увидела родное лицо. Она повернулась и пошла прочь от этого ужаса. Она шла, а ноги отказывали ей. Упала она на улице. Её увидели соседи. Подняли, на руках отнесли домой. Она лежала совсем безучастная ко всему. Не говорила ни слова. Смотрела перед собой - и все. Отец открывал ей рот с помощью ложки, разжимал сжатые зубы и лил ей в рот бульон. Она не хотела глотать. -Живи! - говорил он ей. - Не смей уходить за ним следом. Живи! Она поднялась через три дня. Другая. Раненая птичка. Так говорил о ней отец. -Ничего, ничего! Время залечит раны. Отец знал, что говорил. Он был на войне. Она смирилась с потерей любимого. Даже попыталась построить личную жизнь. На обломках. Не построила. И уехала учительствовать в дальнюю деревню. А дети её отогрели. Деревенские ухажеры тоже пытались привлечь её внимание. Да не тут то было. Никого она не приветила. Островки воспоминаний, как те, застрявшие прошлогодние листья, были еще живы. Только весна играла с ней. Солнышко грело ласково. Капель звенела радостно. Возродись! Я даю тебе пример! В комнату её кто-то робко постучал. -Входите, не заперто! Дверь открылась, вошел Алексей - первый парень на деревне. За ним "бегали" все незамужние девушки села, да и замужние посматривали одобрительно. В самом деле явился прямо в середине зимы в летной курсантской форме. По состоянию здоровья был отчислен из летного училища. Не выдерживал перегрузок на летной практике. Устроился водителем в совхоз после окончания курсов. Девушка его не дождалась. Вышла замуж. Именно поэтому он стал на всех остальных посматривать свысока. Он им назначил цену. И она была невелика. Орлиный взгляд карих глаз, высокий рост, легкая походка, прекрасный певческий голос, выправка, обходительность - делали его неотразимым. -Вы ко мне по делу? - удивленно спросила Нина, поворачиваясь к нему. -Да можно и так сказать. Я свататься пришел. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Свататься он пришел! В честь чего? Никаких знаков внимания, шапочное знакомство, не более того, и вот он - нарисовался. Свататься пришел! Она - не телка в стойле. Чтобы вот так вот, накинуть веревочку и повести за собой. Нина возмутилась. -То есть, Вы хотите сказать, что Вы меня любите? Голос её звенел от напряжения. -Да что вы ,бабы, с этой любовью носитесь? Я уже своё отлюбил один раз. Нет. Я не люблю. Но замуж зову. Мы по возрасту подходим друг другу. Нам пора семьи заводить. А для этого достаточно уважения. Я очень хорошо к тебе отношусь. (Так мы уже перешли на "ты"?) Ты - симпатичная, умная, детей любишь, а они - тебя. Значит, будешь хорошей матерью моим ребятишкам. Нашим ребятишкам. Я тебя не в блуд зову. Я зову тебя замуж. Да. Я думаю, что может и не получится у нас. Всякое бывает. Тогда разойдемся. Что мы теряем? Тебе двадцать четыре года, а мне - двадцать пять. Давай, попробуем! -Но я тебя тоже не люблю! -Да я догадываюсь. Так что ты мне скажешь? Каков будет твой положительный ответ? -Нет,- так и рвалось слово с губ, - кто же так замуж выходит? Но за окном так звенела капель, солнце светило так ласково, и ветки черемухи под окном уже не хрустели от мороза, а гнулись о т ласкового весеннего ветерка, и все вокруг пробуждалось от зимнего сна. Она посмотрела, посмотрела на синь неба высокого, на даль поля,на рощицу вдали и вдруг тихо кивнула головой. -Давай, попробуем. Алексей обрадовался, улыбнулся ей. -Вот и молодец! Правильно решила! Оказывается, у него дома уже собралась вся его многочисленная родня, и её там все ждут, чтобы обговорить предстоящую свадьбу. А завтра они должны подать заявление, когда договорятся о дне торжества. Свадьбу назначили чрез две недели. И все две недели Алексей исправно ходил к ней в общежитие. Больше молчал. Сидел у окна на стуле, а она писала рабочие планы. Он брал книги с её полки. Читал. -Я тебя к себе приучаю, - говорил он с улыбкой, - а то сядем за свадебный стол, как чужие. Они уже съездили в город и купили ему костюм, ей - свадебное платье и фату. Купили и золотые кольца. И все равно какая-то незримая стена отчуждения была между ними. -Да что же я делаю? И зачем? И нельзя ли отказаться от этого всего, пока еще не поздно. Свадьба была шумной и очень веселой. Только в третьем часу ночи они всех гостей устроили на ночлег. Родители Нины остались в её общежитии, в её комнатке. Его родственники - в его доме. Они пришли к Алеше. Мать его растерянно развела руками. -А про вас я и не подумала. Решила что в общежитие пойдете. А знаете, идите в летнюю кухню. Я вам тулуп дам. Натопишь, Алексей, печку. Тулуп волочился по мартовскому снегу. Кухня была хоть и с печкой, но такой холодной, что согреться в ней не было никакой возможности. Алексей набил топку печки дровами. Но все равно тепла не было. -Я просто упаду сейчас от усталости, честное слово! Не могу я ждать, когда кухня нагреется. -Сейчас, сейчас! В углу кухни стоял деревянный топчан. Ни чем не покрытый. Алексей расстелил на нем часть полушубка, сам лег спиной к холодной стене. Нина не посмела в этом холоде снять свадебное платье. В нем и легла. Только фату сняла. Молодой муж тоже не снял даже свадебный пиджак, а только распахнул его. Подушки не было. Нина легла на руку своего мужа. Он так крепко обнял её, так бережно укутал полой тулупа, и так держал её практически в своих объятиях, что она впервые почувствовала к нему то тепло, которое так долго не просыпалось в её душе. Как-будто она шла- шла по тернистой дороге, а теперь вот пришла. И это - её пристань. Он и не спал почти до утра. Все укутывал её и укутывал. Оберегал и защищал. Но и она все время беспокоилась о нем. Свои тонкие руки она просунула под его пиджак, а своими ладонями закрывала ему спину. Стена за его спиной была почти ледяная. Так они и пролежали рядом в какой-то странной полудреме. И во время этого странного сна рождалась их человеческая близость. Стена отчуждения исчезала. Потом, через много лет, она спросила его об этой ночи. Почему он не настаивал на близости? -А мы куда-то торопились? У нас впереди вся жизнь была. Вот и помнила бы ты этот топчан, да этот холод. Простыть хотела? А так у нас есть что вспомнить более приятное. Он смутил её своими словами. К тому времени они уже растили двоих своих детей, но способности смущаться она не утратила. И опять звенела капель очередной весны! И эти звуки опять дарили кому-то новую надежду на возрождение. И дрожали и крошились пожухлые прошлогодние листья в кроне старой черемухи под окнами общежития... Автор: Baлeнтинa Teлуxовa

Бабушка шамкает беззубым ртом: «С днём рождения. Вот носочки тебе связала. Весëленькие, правда? Носи». Протягивает один носок 38 размера в серо-бело-голубую полоску, второй носок 40 размера в серо-зелено-малиновую полоску. Мы кивали, хихикали и закидывали носки в дальний угол как нечто уродливое, стыдно надеть, идиоты. При следующей встрече бабушка снимает очки, щурится и спрашивает, глядя тебе в глаза: "Носишь носки или выбросил?" А ты сдерживаешь улыбку, киваешь и отводишь глаза. Её спрашивали: -Бабушка, ты зачем разные носки вяжешь? Свяжи одинаковые! -Весёëëëленькие зато! - говорит протяжно, цокает по беззубым деснам и улыбается, продолжая вывязывать петли, не особо беспокоясь о симметрии и ровности строчек, не высчитывая количество петель, не нервничая по таким пустякам. Даже не верится, что всю жизнь бабушка в аптеке взвешивала, замешивала микстуры, эликсиры, капли, порошки, выверяла, просчитывала, и ни разу не сбилась - очень ответственная и трудная работа! А сейчас она жила в своём мире, наполненном простыми радостями - чистая постель, цветущая герань на окне, старый фильм на канале "Культура", мешок с разноцветными клубочками для весёлых носков. Это потом я поняла, когда попробовала связать носки. Чертыхалась и распускала, считала петли и нервничала, выверяла симметричность и размер, часто петли сами соскакивали - не понимаю как удерживать четыре спицы одновременно. В книгах описание такое, как будто я всю жизнь вязала спицами и понимаю всю терминологию. А уж как надоел серый цвет, пока месяц вывязывала одну пару! И вспоминала бабушку. Надо было рядом сидеть и учиться. У её носков пятка аккуратнее и носочек ровный, а цветные - чтобы глазу не надоело, а разного размера - чтобы не распускать результат своего труда когда увлеклась и просчиталась. Это я потом поняла. "А я тебе ещё сумку связала, хорошую сумку, за продуктами будешь ходить, вот, держи!" - она поднимает сумку над головой, осматривает со всех сторон, убеждается что сумка крепкая, без дыр, ручки надёжные, протягивает сумку, связанную из молочных пакетов. И конечно мы хихикали и прятали сумку подальше от глаз, идиоты. Она долго мыла с мылом пакеты, тратила уйму воды. Она высушивала пакеты, раскладывала на подоконнике. Она разрезала пакеты на тонкие полоски и сматывала в клубок. А потом она вязала огромным крючком до мозолей на руках. И всё это очень медленно, кропотливо, потому что возраст уже - 75 и руки болят и ноги отказываются хорошо ходить. На другой праздник она протягивала связанный круглый коврик, яркий. В ход шли любые толстые нитки и цветные тряпочки. Соседи и родня приносили бабушке всё, что не жалко. Поднимала над головой и при свете солнечных лучей осматривала своё творение, медленно приговаривала и улыбалась: "Смотри какой получился! Можно на стул постелить, можно на диван, красиво будет!" А потом бабушка перестала вязать, силы закончились. А потом бабушка забыла даты рождения. Потом слегла и долго болела. Меня попросили обрить её голову. Она была слабая, худая, сидела послушно и молча. У меня дрожали руки и губы. Прядка за прядкой падали на пол. Как младенца обрили, чтобы не мешали колтуны на затылке. Когда бабушка умерла, я достала из углов её нелепые яркие носки - это же шедеврально, ни у кого нет таких носков! Вытащила сумку из пакетов и коврик. Она старалась подарить частичку тепла, как умела, как могла, давала своё внимание и только после смерти осознали как она любила, а мы, идиоты, не ценили. Мы приходим в мир беспомощные, слабые, лысые, беззубые, такими часто и уходим. И кажется, что со мной будет не так. Но правда в том, что будет также. И я буду вязать какие-нибудь нелепости и дарить внукам, чтобы быть полезной и любимой... Автор: Мария Шумкова

Надо ехать в область — к такому выводу пришел Стас Жаринов, гуляя на свадьбе друга, нашедшего свое семейное счастье в какой-то дыре на обочине региона. Невеста была так хороша, что у Жаринова от зависти пропал аппетит. А ведь он еще не наел на стоимость подарка. — Там ведь девчонки такие же красивые, как в городе. Возможно, попроще, не такие ухоженные, ну так и пафосом не испорчены. Да и где в их захолустьях пафосу взяться? Они же там в своих провинциях круче супермаркета ничего не видели, сидят как клопы в старом диване, — шептал он какому-то мужичку за столом, глядя, как молодые обмениваются ДНК под крики «Горько!» — Из развлечений только винно-водочный да семечки у подъезда. Девчонки простые, как инструкция к кастрюле. Ей жетон от метрополитена покажи, так она на тебя молиться будет. Мужчина молча слушал рассуждения Жаринова, ковыряя вилкой в салате. — В городе я, может, и не так успешен, но с моей средней по стране зарплатой и студией в почти центральном районе я там как креветка в огуречном салате буду — среди местных алкоголиков и домашних тиранов. Молчаливый собеседник неторопливо отложил вилку, затем молча повернул голову к Жаринову и оценивающим взглядом прошелся по его мятой рубашке и всклокоченным волосам. — Ну, судя по гостям со стороны невесты, — Жаринов самодовольно усмехнулся, скользнув взглядом по залу, — вы-то меня понимаете? — Стас окинул взглядом стильного мужчину — от того так и разило успехом, столичным лоском и уверенностью. — Меня, кстати, Стас зовут. Я одноклассник Вовки. Старший комплектовщик заказов на складе. —Евгений Аркадьевич. Брат невесты. Хирург-ортопед. Алкоголик и тиран, — пожал мужчина руку Жаринова так, что у последнего уменьшился размер кисти. — Ай! Я же из-за вас завтра работать не смогу, — заныл Стас, вырываясь из капкана. — А я вам больничный выпишу, — сказал мужчина и достал из кожаного портфеля бланк. Несмотря на конфуз, Жаринов не изменил намерений. Дома, едва переведя дух, он зашел на сайт знакомств. Картина его обрадовала: свободные женщины всех возрастов и комплекций были разбросаны по области, словно невостребованный груз, ждущий своего кладовщика. «И как же я раньше проходил мимо этого волшебного горшочка?» — думал Стас, рассылая сообщения пачками. Он даже не читал анкеты, так как с детства брезговал художественной литературой. Ответы не заставили себя ждать. Несколько девушек откликнулись почти сразу, и довольный собой искатель легкого счастья выдвинулся на любовный фронт. На арендованной машине Жаринов ворвался в один из маленьких захолустных пгт и, осыпая своими флюидами нищую землю через открытые окна авто, доехал до адреса. Это была старенькая серенькая хрущёвочка с разбитым крыльцом. Из обшарпанной двери вот-вот должна была появиться та самая «провинциальная мышка», которой Стас Жаринов собственноручно распахнет двери в мир роскоши и прогресса — ну в пределах его, Жариновских, возможностей, разумеется. Стас вышел из салона и, пригладив волосы, пошел к подъезду. Через минуту дорогу перед входом перекрыло что-то немецкое, черное и очень большое. Машина стоила примерно как вся эта хрущевка, а двери ее были на уровне окон первого этажа. «Походу, еще один ушлый приехал за легкой добычей», — хмыкнул про себя Стас, вставая на цыпочки и пытаясь заглянуть в тонированное окно. Достав телефон, он начал звонить девушке с сайта знакомств, чтобы поторопить, пока его не обошел более успешный конкурент, но тут дама собственной персоной вышла из-за руля этого «лайнера». — Ой, привет, а ты уже тут! — улыбнулась она Стасу. — Я сейчас, машину только припаркую. Опять у нас тут кто-то свое ведро оставил догнивать. Вечно бросят, место займут, а потом полгода не забирают, — ругалась она на машину, которую Жаринов припарковал три минуты назад. —Хулиганье, —пропищал Стас, разглядывая провинциалку, чьи ногти выглядели лучше, чем он весь целиком. — А хотя поехали на машине. Ты же из города? Наших мест не видел, наверное. Я тебе как раз покажу всё,— подмигнула девушка и, не дождавшись, пока Стас вспомнит, как соединять гласные с согласными, чтобы получилось новое слово, затолкала его в машину. Девушка представилась Аленкой и весь путь рассказывала, как тяжело сейчас живется людям в больших городах. — Ни тебе горнолыжного комплекса в шаговой доступности, ни термальных источников, ни даже приличных ресторанов! Ты представляешь, во всей области только у нас можно отведать нормальный борщ. С олениной! И хлеб по монастырскому рецепту восемнадцатого века. Столы, между прочим, за полгода бронируют. Всю дорогу Стас думал, как он будет выкручиваться и что расскажет про себя и свою жизнь. Он ведь даже не репетировал. До начала свидания он был уверен, что достаточно ляпнуть что-нибудь о милой сердцу городской суете, о кофейнях на каждом углу, о том, что он почти записался в фитнес-клуб и сходил с мамой в какой-то там театр месяц назад. И всё — провинциалка у него в кармане. Вернее, в постели. Но ему повезло: девушка сама не замолкала ни на минуту. Аленка рассказывала про свою сеть мини-отелей и посуточных квартир (в той самой хрущёвке она, оказывается, сдавала весь подъезд), про то, как чуть не утонула в Тихом океане во время отпуска, про дурацкие обновления в новом айфоне, а в конце начала жаловаться, что у нее не клеится с мужчинами. Мол, вокруг одни тарелочники. Поедят, выпьют за ее счет и сваливают в закат. А ей нужен крепкий тыл. Чтобы защитник и добытчик, ну или хотя бы, чтобы с ним было о чем поговорить томными вечерами у камина. Тыл у Жаринова был плешивый во всех смыслах, а собеседник из него такой скучный, что он порой днями не разговаривал с собственным внутренним голосом. Что мог дать он этой провинциалке? Прописку в городе и тот самый пресловутой жетон на метро? Сам Жаринов тарелочником не был, но и на рестораны не рассчитывал — максимум на шаурму в ларьке, да и то без всякой там оленины. Нет. Ему просто не повезло. Надо было срочно ехать на другое свидание — и как можно дальше, вглубь страны, где нет никаких курортов и ресторанов. Что он и сделал, тактично и галантно выйдя на ходу из машины. Через два часа он добрался до какого-то богом забытого поселка, у которого даже не было остановки общественного транспорта. Людей из автобусов просто высаживали на трассе. Здесь Жаринов снова воспрял духом. Разбитые дороги, продуктовые киоски, колодцы, запах навоза —было где развернуться. Девушка с сайта, представившаяся Аней, не стала тянуть — сразу позвала Жаринова в гости. Многообещающее начало. Стас подъехал по указанному адресу и уткнулся бампером в какую-то избушку на курьих ножках: обветшалый фасад, старые ссохшиеся окна, поросшая травой тропинка, дырявый забор. — Ой, приехал! — выскочила из калитки та самая Аня. Жаринов поднял глаза, и мир мгновенно окрасился в теплые тона: перед ним стояла молодая, стройная, улыбчивая девушка с безупречной улыбкой и волосами цвета спелого пшена. А когда она смеялась, мило похрюкивая, у Стаса внутри что-то екало. Одежда у нее была более чем скромная: заношенный комбинезон, сланцы на босу ногу. Сквозь порванные перчатки проглядывали ладони в мозолях. Жаринова мгновенно потянуло ее приютить, одеть, накормить, а потом… — Можешь меня в движении поснимать? Буквально минут пятнадцать. Я террасную доску доложу и угощу тебя ужином. — Чего-чего сделать? — не понял Жаринов. — Поснимать на камеру, — терпеливо объяснила девушка. — Мне сегодня кровь из носу нужно видео доделать и выложить на канал. — А до завтра никак не подождет? — Прости, но я не могу заставлять ждать семьсот тысяч подписчиков. Там недолго, пойдем! — она сняла перчатки, схватила за руку Жаринова (на которого, к слову, был подписан только Усть-Джегутинский поликарбонатный завод) и потащила через калитку. Сразу за забором Стасу открылся внутренний двор, не уступающий по виду столичным паркам: изумрудный газон, крупноформатная плитка с подсветкой, декоративные зеленые экраны, модульная садовая мебель, открытая терраса с перголой. Настоящий ансамбль. А еще — целая съемочная площадка: камеры, прожекторы, светоотражатели. Всё это тянуло на кругленькую сумму. Аня, как выяснилось, занималась восстановлением заброшенных участков с домами и снимала процесс на видео. — Так у тебя правда семьсот тысяч подписчиков? — раскрыл рот в изумлении Жаринов. — Это ерунда, — махнула рукой Аня. — Вот у тети Лены уже за полтора ляма перевалило. Надо было тоже альпак разводить, но кто ж знал? — И много вас тут таких блогеров? — Да половина поселка, — сказала Аня, настраивая камеру. — Кто овощи-гиганты выращивает, другие с гусями эстафеты бегают, третьи каналы о рыбалке ведут. Так и живем. Настроение Жаринова снова испортилось. Весь оставшийся вечер он только невнятно мямлил про свой склад, про комплектацию заказов и про то, как он тоже был героем сюжетов одного блогера — еще во времена «Сам себе режиссер», когда мама снимала его сидящим на горшке. На ужин Стас решил не оставаться. Тем более, что этот самый ужин принес дед Афанасий — местный экоповар и тоже начинающий стример с трехсоттысячной аудиторией. Всё это совершенно не вязалось с той картиной, которую широкой кистью нарисовал себе в голове Жаринов. Но он не хотел сдаваться. Всю следующую неделю после работы он мотался по области как помешанный, мечтая найти какую-нибудь самую замороченную простушку с кучей проблем и комплексов. Но, как оказалось, самой замороченной и закомплексованной простушкой был сам Жаринов. А у девочек с периферии запросы оказались куда хлеще, чем у городских: свидание — только в самый модный ресторан поблизости, кофе — только из лучших зерен и со всеми возможными добавками, десерты — исключительно самые дорогие. В город с ним никто ехать не хотел. При словах о квартире-студии девушки крестились и показывали Стасу на дома с террасами, большими навесами и собаками-убийцами, вальяжно курящими сигары за коваными заборами и следящими за периметром по камерам. Вот что они ждали от будущего мужа. А те, кто не ждал, добивались этого сами. Даже простые продавщицы из маленьких продуктовых не впечатлялись рассказами об умных домофонах, утренних газонокосильщиках и электронных очередях в аптеке. Исколесив всю область и даже заскочив в соседнюю, Жаринов наконец успокоился и смирился с тем, что ему никогда не найти ту, которая увидит в нем выгодную партию. Самооценка упала ниже плинтуса, и Стас всё больше замыкался в себе, теряя остатки и без того полумертвого эго. Город был не его козырем, а его ахиллесовой пятой. И вот однажды в метро он случайно наступил на ногу невзрачной испуганной девчушке с пачкой бумаг в руках. Она ехала из института, где работала секретарем, в общежитие, где снимала комнатушку с окнами, выходящими на трубы крематория. — Простите, вы не могли бы…— сказала девушка, когда Жаринов наконец понял, что стоит на ней всем весом. — Ой, виноват, — убрал ногу Стас. Он хотел скрыться в толпе, чтобы не сгореть от стыда, но, взглянув в эти дрожащие серые глазки, взял себя в руки. Наплевав на страх и неуверенность, Стас выдавил: — А кожна я вас мофе угощу? — Что? — улыбнулась девушка. — Говорю, можно я вас гофе укощу? — Кожна, — хихикнула она. Они вышли на следующей станции, и Стас повел девушку к ларьку, где купил самый дорогой кофе из всех имеющихся и попросил добавить все виды сиропов. Девушка отнекивалась, говорила, что это слишком дорого для нее — сошел бы и обычный маленький капучино. Но Жаринов тоном олигарха, только что купившего яхту, заверил, что для него это сущий пустяк. И вообще, он вполне может позволить себе угостить ее целым ужином в сетевом кафе, где у него есть бонусная карта. Только надо заскочить домой и переодеться. У него тут квартира неподалеку. — Ой, а почем снимаете? — поинтересовалась городская скромница, когда Стас рассказал, в каком доме живет. — Я тоже хочу в этот район перебраться. — А я не снимаю. У меня своя, — ответил Стас и, помедлив, добавил: — Ну, и банка немного — всего лишь на треть. Но я планирую сделать перерасчет по ипотеке в следующем году. — Ого, да вы счастливчик! — сказала девушка, допивая кофе. Стас почувствовал, как внутри него распрямляется что-то, что было сжато последние несколько месяцев. Он гордо откинул голову, устремив взгляд куда-то в небо, где, возможно, зажглась его счастливая звезда, и произнес: — Есть такое. Приглашу вас как-нибудь в гости, если будете не против, а я не буду сильно занят. — Договорились. Александр Райн

Накатило Мартин не грустил. Это хилое слово для того, что он чувствовал. Он страдал, болел, погибал. Алексею было легче. Его сердце не рвалось к хозяйке Сони. Она для него просто знакомая с черной таксой. Проводил и забыл… Следы на песке с каждым годом становились все глубже. «Толстею, — думал Мартин, перебирая короткими лапами. — Ну и пусть. Хозяин тоже набрал весу. Это природа, и спорить с ней бесполезно. Как бы мы ни пыжились, старость – она старость и есть. Стирает нашу былую красу». Волна зашипела, облизала лапы, намочила пузо, прогнала мысли. Мартин оглянулся на хозяина. — Неужто плавать собрался? — удивился тот. «Шутит не иначе, — вздохнул Мартин. — Отплавал я свое. Теперь наше дело стариковское. Сидеть на бережку, смотреть, как волны дурачатся, облизывают прибрежный песок, швыряются всяким мусором... И вспоминать». Он посеменил к хозяину. Тот уже расстелил клетчатый плед. Проклиная артрит, уселся, вытянул ноги. Мартин устроился рядом. И уставился в сизо-синюю даль. Море гнало бесконечные волны, словно торопилось стереть непрошенные следы Мартина. Под это хорошо думалось. Память поднимала из глубин, казалось, давно забытое. ***** На Мартина накатило... Первая волна поцеловала его давным-давно. Почти шестнадцать лет назад. Он тогда был короче и мельче. Его крошечные, неглубокие следы море слизывало моментально. На мокрый поцелуй Мартин ответил лаем. Он испугался! А хозяин хохотал, глядя, как маленькая такса ругается на заигравшуюся волну. Это было обидно. — Мартюшка, ну ты боец! Море решил напугать? — Алексей подхватил Мартина, чмокнул в нос. — Не злись. Море доброе. Мартин понял это позже. А тогда ждал возвращения нахалки-волны, чтобы отомстить ей. Бросался с рычанием вперед, когда она с товарками набегала на берег, и ликовал, наблюдая, как они, шепча что-то, откатываются обратно. Глупо, конечно, но простительно. Мартин тогда был малявкой. Вся жизнь лежала у его коротких лап. Счастье гладило рыжую голову и дарило теплые дни один за другим. Алексей тоже был моложе. Пусть и хвастался, что он динозавр, который больше полувека топчет земной шарик. Мартин не знал, что такое динозавр. Но, судя по хозяину, это кто-то здоровый, крепкий и добрый. Он со временем полюбил море и больше не уворачивался от его настырных поцелуев. Наоборот, храбро бросался в воду и плыл. Алексей наблюдал, иногда кидал мячик. Мартин приносил и чувствовал себя победителем стихии. Только тогда море казалось беспечным и синим-синим. Наверное, молодость ярче раскрашивает мир. Старость бережлива, краски зря не тратит… Мартин вздохнул. Давно он не вспоминал о детстве. Пойти, что ли, снова поцеловаться с волной? Нет, лень. Страстные поцелуи – удел юных. Старикам положены редкие водные процедуры. Свои Мартин сегодня получил. Пузо только-только высохло. Море разочарованно прошипело, бросило на пляж бурую нитку водорослей и почерневшую от воды палку. Мартин прикрыл глаза. Второе воспоминание не заставило себя ждать… ***** Он все еще молод. И Алексей тоже не старик. Для людей время вообще по-другому идет. Если Мартин за три года успел из щенка стать взрослым мужчиной, то у хозяина только чуточку седины прибавилось. Они все так же ходят на пляж. Только Мартина теперь интересуют не мокрые морские поцелуи, а совсем другое. Он влюбился. Да так, что лапы подрагивают и хвост не слушается: пускается в пляс при ее появлении. А она делает вид, что не замечает! Но как Мартина можно не заметить? Он хорош! По-настоящему красив. Солнышко зажигает золотые искорки на его рыжей спине. Они гаснут, касаясь почти черной полоски шерсти, бегущей вдоль позвоночника. Уши длинные, тоже по краю оторочены темным. Недавно он узнал, что у него кабаний окрас. Это здорово звучит. Любовь Мартина зовут Соня. Простовато, но мило. Она брюнетка. Такая глубокая, словно морская пучина в грозу. У нее изящный длинный нос и симпатичная хозяйка. Хозяйку Сони зовут Любовь. Это кажется знаком. «Любовь привела Соню на пляж. Любовь познакомила ее с Мартином», — перекатывает он в голове красивые фразы и надеется. Надежда крепнет, когда Алексей заговаривает с Любовью: — Вы в отпуск прилетели? — Приехали на машине. Сонька меня извела, если честно, — улыбается та. — Долго ехали? — Очень долго. Ну да ничего, лиха беда – начало. В следующий раз, наверное, куда-нибудь поближе рванем, — говорит Любовь. Соня крутится рядом с ними. Мартин злится: чего она там застряла? Он хочет тоже, как Алексей. Познакомиться, поговорить. «Что же, если колбаса не идет к Мартину, значит, Мартин идет к колбасе», — думает он и семенит к Соне. Сравнение так себе, но Мартин смущен, и более поэтичные образы не приходят на ум. — А это ваш «кабанчик»? — спрашивает Любовь. — Мой! — отвечает Алексей. «Кабанчик?» — возмущается про себя Мартин, но тут же забывает об этом. Соня смотрит на него! Тонкий черный хвост делает пару робких па. Она его приветствует! Мартин ускоряется. И вот они уже нос к носу. Ловят запахи, читают друг друга. Как просто, оказывается. А он боялся подойти. О, Соня! Вблизи она еще великолепнее… ***** Те две недели были чудом. Они все вчетвером встречались на пляже и шли бродить вдоль берега. Море что-то напевало шепотом. И Мартину казалось тогда, что еще чуть-чуть, и его сердце взорвется от счастья и любви. А потом... Они уехали! — Домой вернулись. Мартюша, не грусти, — сказал Алексей. Мартин не грустил. Это хилое слово для того, что он чувствовал. Он страдал, болел, погибал. Алексею было легче. Его сердце не рвалось к хозяйке Сони. Она для него просто знакомая с черной таксой. Проводил и забыл. А Мартина словно вывернули наизнанку, прополоскали в соленой морской воде и бросили сушиться на ветру. Он думал, что не переживет, но пережил! Спасибо Алексею. Мужская дружба – вещь серьезная. Тот видел: с Мартином что-то творится. Поддерживал, гладил, слушал. Может, не понимал, но чувствовал. — Что, Мартюшка, грусть-тоска гложет? Пройдет. Все в этом мире проходит. Алексей оказался прав. Мартину стало легче, только больше он не влюблялся. Нет, дамы в его жизни, конечно, были, но никого он отныне не пускал в свое сердце. Там место только для Алексея. Тот всегда рядом. Все меняется в этой жизни, и только он неизменно любит. Они всегда будут вместе. Воспоминание схлынуло. Сейчас, спустя столько лет, оно не ранило, а, наоборот, грело. В его жизни случилась любовь. Пусть короткая, но ведь случилась... ***** Море шептало, тревожило память. Следующее наваждение поднялось из ее глубин. На этот раз действительно тяжелое. В нем не было моря. И Мартин тогда боялся, что уже и не будет. Да что там море. Он думал, что уже ничего не будет! Потому что тем летом Алексей заболел. Серьезно и страшно. Его забрала воющая машина. Мартин тогда тоже выл, рыдал, наплевав на свои солидные девять лет. Кто сказал, что плакать можно только малышам? Взрослым тоже можно, иначе душа разорвется, не выдержит. — Ну чего ты, Мартын? Ну, перестань, — утешала его соседка баба Маша. — Вернется твой хозяин, не терзай сердце. Мартину хотелось верить, но не получалось. Эта болезнь не была похожа на прошлые простуды Алексея. В этой чувствовалась темная угроза. Такую таблетками не прогонишь. Баба Маша приходила к Мартину каждый день, кормила, разговаривала. Иногда о пустяках, иногда о важном. — Солнышко сегодня, Мартын. Погода славная, гулять хорошо. Только, извини уж, к морю не пойдем. Вниз еще ничего, а потом мне наверх карабкаться тяжко. Знаю – любишь на пляж ходить, но ты уж хозяина дождись. Выпишут скоро Алексея, слава тебе господи. На поправку пошел. Победил он этот вирус проклятый. Мартин слушал, ждал. Надеялся осторожно и боялся. Он не злился на бабу Машу за то, что она не водит его к морю. Море было только их с Алексеем. Так было и так будет! Если он вернется... Когда он вернется! ***** Мартин вздохнул, обернулся на хозяина. Алексей тогда его не обманул, выписался, приехал, обнял, чтобы больше не отпускать. Так они и дошагали вместе до седой старости. Чего уж там... Смешно молодиться, коли нос весь белый. «Хорошая у нас получилась жизнь, Мартюша, — говорил хозяин. — Ты сам подумай: у меня есть ты, у тебя есть я, а еще у нас есть море!» Мартин соглашался. Хорошо, что они встретились. А ведь когда-то давно Алексей мог решить, что ему не нужна собака. А нужна, например, кошка. Или вообще никто не нужен... Страшно представить. Он взял Мартина, когда остался один. Его жена тогда ушла на людскую радугу. Мартин видел ее фотографию. Она висела в черной рамочке на стене. — Вот, Мартюшка, это Людмила. Жаль, что ты ее не застал, она бы тебе понравилась, — однажды сказал Алексей. И все! Больше ни слова. Остальное Мартин додумал сам. Раз не застал, то нет ее больше на этом свете, наверное. Потому что фотография в черном, потому что Алексей грустит, когда на нее смотрит, потому что говорить об этом не любит… ***** — Мартюшка, о чем задумался? Воспоминания разбежались, голос Алексея их спугнул. — Может, до дому пойдем? А то, вон, на горизонте вроде хмурится. Как бы нас дождем не накрыло. Мартин встал, подошел к морю. Вроде и правда тучи собираются. Хотя... Зрение уже не то. Он опустил глаза – от следов ничего не осталось. Исчезли. Море смыло. Но это неважно. Завтра они с Алексеем придут, и Мартин оставит новые. И послезавтра, и еще много-много дней будет он пятнать пляж потяжелевшими лапами. Пока в дело не вмешается время. Вот оно-то умеет стирать следы навсегда. Но сейчас у них с Алексеем есть дни и ночи, солнце и дождь, зима и лето. Мартин попрощался с морем и потрусил к хозяину. Волны принялись наводить порядок. Чтобы завтра встретить этих двоих нетронутым, чистым песком… От автора: Мой первый такс Шамус прожил долгие семнадцать лет. Ушел на радугу поздней осенью 2018 года. Часто вспоминаю его... А сегодня родился рассказ. Автор АЛЁНА СЛЮСАРЕНКО