О чём молчит душа

- Как же не хочется снова сидеть летом дома, в квартире, - жаловалась Надежда соседке, - и мои не приедут… - А ты поезжай на дачу в деревню. Вон сколько домов предлагают недорого и недалеко от нашего города… - посоветовала соседка и предложила телефон своей коллеги, которая как раз сдавала такой домик. Надежда ухватилась за эту идею, и вскоре, как только потеплело в последние дни апреля, дозвонилась хозяйке дома и поехала смотреть дачу. Деревня находилась в трёхстах метрах от шоссе, в пятнадцати минутах езды от города. - У нас тихо, деревня спокойная, - рассказывала хозяйка, - в основном дачники живут и только несколько домов – местные, есть и фермер, у которого все берут молоко, творог, яйца. Вам понравится. Домик Наде действительно понравился. Он был чистый, маленький, с баней в саду, с большим огородом и колодцем рядом с домом. - Красота… - не удержалась Надя, - и сколько же это будет стоить в месяц? Владелица дома назвала смешную цену, покрывающую расходы на электричество и баллон газа. - Сажайте, сейте, и за домом приглядывайте, мне этого достаточно, - улыбнулась она и отдала Наде ключи. - В таком случае я арендую на всё лето и осень, - попросила Надя, - хочу огородом заниматься. С началом сезона, в мае, Надежда уже приехала жить на дачу. Только начинали съезжаться в деревню люди из их городка, из столицы, из Петербурга. Зазвенели голоса детей в округе, чаще слышался лай собак и говор соседей на крылечках. А Наде досталась старенькая соседка. Дарье Петровне было под восемьдесят лет. Она, чуть прихрамывая, выходила на крылечко, здоровалась по утрам с Надей и виновато говорила: - Вот ведь мне не повезло. Радикулит привязался. Начала картошку сажать и простыла...Даже и не всё посадила, что хотела, но теперь делать нечего. На бабе Даше была фуфайка, несмотря на тепло, а обута она была в обрезанные валенки на резиновой подошве. Они познакомились ближе, и Надя узнала, что есть у бабушки сын, живёт с семьёй в Подмосковье, но каждое лето приезжает её навестить, хотя и сам уже немолодой, но помогает по огороду. - Сколько раз они меня к себе звали, а я не еду. Боюсь. Жить с ними в квартире – даже подумать страшно. Чуть захвораю, и сдадут в больницу или дом престарелых… А сюда уж точно мне никогда не вернуться. А я хочу тут, в своём доме помереть… - говорила она. Надя успокаивала женщину, и тоже обещала приглядывать за ней, и когда ездила в город, всегда привозила ей лекарства и гостинца. Дом у Дарьи Петровны давно не видел ремонта. Всё было стареньким под стать хозяйке. - А для кого тут ремонты делать? – спрашивала Дарья Петровна Надю, - я скоро помру, а мне и так живётся хорошо. Да и некого у нас просить-то… Фермер Васька весь в заботах, а остальные – старики или дачники… Огород в этом году у Дарьи Петровны остался не засаженным. И она переживала. Уже в конце мая, управившись со своими запланированными посадками, вскопала Надя и бабушке три гряды, и посадила подрощенную рассаду свеклы и капусты. - Ну, вот, - улыбнулась Надя, - теперь и ваш огород стал веселее смотреться… Одно не нравилось Наде, что собака у соседки была на цепи. - И что это ваш сторож Шарик на цепи да на цепи? Вы его и не отпускаете погулять? – спросила Надя, - бедолага… как в тюрьме. - Так собака это. Он же сторожит. Куда ему носиться по всей деревне-то? – удивилась Дарья Петровна. Однако Надежда вымолила амнистию старому псу. Он был ласковым и совершенно безобидным. Надя поправила калитку у бабы Даши, чтобы всё было на запорах, и Шарика пустили жить во дворе, без цепи. Пёс не сразу привык к такому счастью, и частенько сидел снова возле будки, особенно когда ждал своего обеда. Но скоро он освоился, стал бодрее, вилял Наде хвостом, как только она приходила к ним во двор и прижимался к её ногам. Надя всегда приносила Шарику остатки своего супа, положив в него кусок булки. Были у бабы Даши и два обычных камышовой расцветки кота. Один старенький, а второй чуть помоложе. Они тоже получали от Нади каши с молоком, и так быстро сообразили, что их новая соседка – добрая женщина, что стали уже и сами наведываться к ней во двор, и ждали у крыльца угощения. А Наде это было на руку. Она очень боялась мышей, и стала пускать старичка-кота к себе в дом. Он шёл как хозяин, ложился на половичок посередине кухни, не был таким пугливым. Второй кот, что помоложе, побаивался заходить в дом, но с крыльца не уходил, пока Надя не угостит его. Дарья Петровна души не чаяла в соседке, потому что давно не видела столько внимания к себе. - С местными двумя женщинами я чаще зимой встречаюсь, а летом нам всем некогда, сидим в огородах, а после отдыхаем по домам. А дачники нами не интересуются обычно. Кто мы для них? Старые бабки…А вот, ты очень внимательная, Наденька. Спасибо тебе. Не только меня обласкала, а хвостатых моих всех балуешь… - благодарила Дарья Петровна. А Надежда трудилась на своих грядках, ходила с дачниками в лес за ягодами и грибами, варила варенье, и не забывала навещать каждый день бабу Дашу. - И как вы живёте без телефона? – спрашивала Надя, - а если заболеете, или срочная помощь нужна будет? - Так ты меня сейчас выручаешь. А когда тебя не было, мы с нашими старожилами делали всегда обходы. Вроде переклички: жив? Здоров? Поговорим о том, о сём, и душа спокойна. А телефон у нашего фермера есть. У Васи есть все номера наших родных, и моего сына тоже. Он им звонит, если надо. И они ему звонят, обо мне спрашивают. Вот так и живём. Он у нас вроде – связной. Шло лето, Дарья Петровна чувствовала себя лучше, и тогда сразу её можно было увидеть в саду. А если ей нездоровилось, то Надя сама шла узнавать, как дела. Шарик служил сторожем на два двора, полюбив Надю, как свою вторую хозяйку. И коты уже прижимались к ногам Нади, как только она садилась на ступени крыльца отдохнуть. Близилась осень. Надя сняла свой урожай, и перевозила его частями в город, устроив на своём застеклённом балконе хранилище. Она уже собиралась покидать свою дачу, но привычка заботиться о соседке, её собаке и котах не отпускала её окончательно в город. Но всё-таки она отдала в начале октября ключи от дома, а сама каждые выходные дни приезжала навещать свою старенькую подругу. - Коты по тебе скучают, - рассказала однажды баба Даша, - старый так на твоём крылечке и сидит целыми днями. Вот, дурачок, ждёт, когда ты выйдешь…Кашу вынесешь… Слова эти так тронули Надю, что она позвала старого кота и взяла его на руки. Кот замурчал, а Надя почувствовала, что он стал совершенно лёгким, так исхудал. - Так он и не есть ничего, привык к твоим кашам на молоке. А моя еда ему не нравится. Я то супу им налью, то остатки макарон с маслом дам, поедят немного и глядят: нет ли чего повкуснее? – ворчала баба Даша, - я ем, а они не хотят… А где мне им всем мяса набраться, когда я и сама его не каждый день вижу? - Молодой наверняка мышей ещё ловит, а старому уже не поймать. Он и видит плохо, и слышит также… Разрешите мне его в город к себе взять? – попросила Надя, - а то ведь сдохнет тут зимой. А мне его жалко. - Да бери, вот только заботы тебе с ним… - кивнула Дарья Петровна. Надя тут же придумала посадить кота в свою дорожную сумку на змейке и уехала на автобусе в город уже с котом. К квартире старичок привык не сразу. Он обошёл её всю, осматриваясь, и ища глазами Надю, а она то и дело гладила его, и сажала в низкую коробку с половичком. - Вот тебе лежанка, отдыхай, а в туалете твой ящик с песком. Будем привыкать к городской жизни, да, дружок? Неделю Надя следила за котом. Буквально носила его на руках в туалет, и хорошо кормила. Назвала безымянного прежде кота Мишкой, и так они благополучно зимовали вместе, будто давнишние друзья. Надя звонила фермеру Василию, справлялась о здоровье Дарьи Петровны, и посылала ей приветы, обещая приехать. От него она узнала, что Дарье Петровне исполнилось восемьдесят лет, к ней оформили социального работника, женщину, которая теперь регулярно наведывается к ней и привозит необходимые лекарства и продукты. Как только весна растопила снег и сошла талая вода, Надежда снова поехала в деревню. - И как же я рада тебя видеть, Надюша! – ещё издали приветствовала её Дарья Петровна, - наконец-то снова свиделись! Как там мой кот? - Он в полном порядке, - сообщила Надежда, - вы его не узнаете! Станет потеплее – приедем вместе. Я на этот год опять хочу дачу брать. И действительно, когда в начале мая Надя привезла Мишку, баба Даша, взглянув на чистого, полноватого кота, с недоверием спросила: - Да он ли это? Вроде как другой… - Говорила же – не узнаете. Раскормила. Это тут он был на службе, а там, в городе – барином жил, на диване нежился да спал, - рассмеялась Надя, - думала, что помрёт хоть в тепле и в уходе, а он даже помолодел и помирать не собирается. И уж лето пусть поживёт тут со мной, а зимой я его снова домой отвезу… Так и стала Надежда ездить на свою дачу постоянно. Выкупила она её совсем недорого, в рассрочку, и жила с апреля по ноябрь включительно. И только с наступлением постоянных морозов уезжала в город, прихватив своего Мишаню. Сын Дарьи Петровны вышел на пенсию, и уже каждое лето приезжали они с женой к матери на свое й машине, и занимались огородом, подремонтировали баню, покупали и складывали дрова. Дарья Петровна повеселела, как и её старый кот, поправилась, сын не разрешал ей хвататься за тяжёлую работу, и уговорил зимой уезжать с ними в городскую квартиру. И собаку с котом с собой забирали. Так и стали встречаться теперь после зимы баба Даша и Надя в деревне только весной, но радовались, что снова начинается тёплый цветущий сезон, который они будут все вместе.

- Хорошо, я один поеду, мне не отдыхается, когда матери плохо, - согласился Алексей. Знал, что Даша его отходчивая и совестливая. Поворчит, поноет, что другим бабушки помогают, а тут и с детьми забот хватает, да ещё и к матери надо мотаться в деревню без конца. Хотя она и не такая уж и старая...Поехали в субботу утром, мать узнав по телефону, что к ней едут, обрадовалась, упросила на ж д станции рассаду купить, у неё своя рассада пропала. Жаловалась, что даже рассада у неё не растёт, ну всё из рук валится. Да ещё и пёс дворовый Вулкан заболел, а кот их старый Кузьма весну почуял, опять с кем то подрался, еле ноги домой приволок! - Ей бы наши заботы, делать нечего, вот и хандрит! Коты, собаки, рассада эта никчёмная, лишь бы значимость свою показать, да заставить к ней опять ехать! - раздраженно бубнила себе под нос Даша. Опять не выспалась из-за того, что к свекрови ехать пришлось, выходные насмарку. Но у железнодорожной станции Даша сама пошло выбирать рассаду у бабулечек, что ею торговали. Выбрала самую хорошую, крепкую, не переросшую, Мария Поликарповна довольна будет. Даша к матушке, к матери мужа, вообще то хорошо относилась. Они со свёкром Василием Ивановичем люди простые, добрые были к ней, когда она за их Лёшку замуж выходила без жилья и без гроша в кармане. Приняли её сразу, без косых взглядов, без упрёков. Беременную её работой не нагружали, а матушка ей ноги даже массировала. У Даши отёки были сильные, когда она старшую их дочь Риту носила перед самыми родами. Да и младший их сын Гриша, когда на месяц раньше родился, матушка не квохтала, что мол такие не жильцы. Не ворчала, как бывает, что городская невестка больного внука родила. Терпеливо Гришу досматривала, с рук не спускала, молитвы шептала. А однажды, когда Гриши вдруг начались судороги усмотрела, ночью всех подняла, скорую вызвала, спасла внука. Даша это всегда помнила, но сейчас сердилась на то, что Мария Поликарповна после ухода мужа совсем скисла, всё у неё из рук валится. Да ещё и подругу её старую закадычную Зинаиду тоже Господь прибрал, а дом её родственники продали. Тут уж и совсем одиноко стало Поликарповне, не привыкла она одна. Умом понимает, что и так два раза в месяц к ней сын с невесткой приезжают, а ей всё равно этого мало и тоскливо... Даша разохотилась и купила не только то, что Мария Поликарповна просила, но и на свой вкус цветы многолетние. Посадит их у крыльца, чтобы матушке на душе повеселее было. Гриша конечно с ними увязался, любит он к бабушке ездить. Он же и заметил старушку, которая сошла с проходящего поезда с большим баулом на колёсиках. И теперь пыталась по лестнице с платформы спуститься. - Я пойду вот той бабушке помогу, у неё сумка тяжёлая, - крикнул Гриша. Он у них такой, жалостливый и внимательный. Рита носом в уроки уткнётся, а Гриша чуть что - сразу помогать бежит. Старушка дрожащей рукой держалась за поручень, а другой пытаясь удержать свой баул на колёсиках, еле тащила его по ступенькам. Люди спешили, обегали со всех сторон бабушку, а она растерянно озиралась. Постоит, отдохнёт, и ещё осилит несколько ступеней... - Бабушка, давайте я помогу, - подбежал к ней Гриша. Даша с Алексеем это увидели и Лёша пошёл на помощь сыну. Общими усилиями они свели бабушку с лестницы, а она то и дело причитала и благодарила, - Дай то вам бог, я уж и не чаяла спуститься, теперь то я сама. - А вам далеко? - спросил Лёша. Даша от улыбки не удержалась, Гриша ведь в отца добрый, она и не сомневалась, что Лёша наверняка предложит эту старушку подвезти. И точно, через минуту муж уже грузил в багажник бабушкин баул и усаживал её на заднее сидение, приговаривая, - Да ей автобус два часа тут ждать, а она к нам в Лапушки едет, сам бог велел подвезти, - стал объяснять он Даше, но по её улыбке понял, что она не сердится. Дашка у него душевная, просто тоже на работе устаёт, вот и бухтит. - А что же вы одна поехали? - стала расспрашивать бабушку Даша, но старушка видно слышала плохо, да и устала. Переспрашивала, сесть никак удобно в машине не могла, видно не привыкла. И только когда они уже почти приехали в Лапушки, удалось узнать, что она к своей сестре троюрОдной Зинаиде Матвеевне приехала. - К бабе Зине? Так она же... - Даша осеклась и на Лёшу посмотрела многозначительно. Ведь померла год назад баба Зина, чужие люди в её доме живут, как сказать об этом старушке? - А вы когда поехали ей хоть звонили, или родные ваши? Надо же было договориться? - попытался уточнить Лёша. Вдруг это другая Зина а бабушка ошиблась? Но она сразу поняла, что это её Зина, охнула, слезинки тут же покатились, она отвернулась, платок с головы сняла, слезы вытерла, чтобы не видали, - Да какие такие родные? Они ж меня хотели в казённый дом, а я собралась и поехала к Зине. Они только обрадовались, езжай говорят, зажилась тут и всем надоела, - вытирая лицо платком и не глядя от стыда на Лёшу и Дашу, плакала бабушка. - Так, ясно, на произвол судьбы вас значит кинули, говорите адрес, я с ними разберусь, - Лёша даже кулаки сжал от такого бессердечия. - Не надо, не нужна я им давно, лучше помереть чем вернуться, - стала умолять их старушка. - Тогда может надо родне Зинаиды Матвеевны сообщить? - предложила Даша. - Да кому такая обуза нужна, коли сыну своему не надобна? Не надо меня пристраивать, пойду при церкви хоть какой прислуживать, авось не прогонят. Я и петь могу, да что угодно, - старушка с таким отчаянием это сказала, что Лёша больше не стал ничего ей говорить, лишь одно предложил, - Ну тогда с нами идём, в этом доме матушка моя живет, отдохнуть с дороги надо, поесть, а там видно будет. - Вас хоть как зовут, а то мы и не спросили? - поддержала предложение мужа Даша. А Гриша так вообще сильно обрадовался, - бабушка Галя, давай руку я помогу тебе из машины выйти! Идём к бабе Маше, вот она обрадуется, они же с бабой Зиной подругами были. А твою сумку папа в дом притащит. Мария Поликарповна увидела, какая к ней делегация идёт и суетится начала. А когда стало ясно, что это сестра троюродная её подруги Зины, так Поликарповна сразу в слёзы, Галина Ивановна тоже. Обнялись тут же, а матушка ей пообещала на могилку сестры её Зины на завтра сводить, чтобы поклониться. Через день матушка заявила, что вообще Галину Ивановну не отпустит никуда. Дом у неё большой, на горе у них церковь есть, в саду и яблоки, и груши, и вишни растут, зацветут скоро. - Вона сколько рассады нам Дашенька привезла, вместе будем сажать, - распорядилась повеселевшая Поликарповна. И целый день только и слышно было, - Маша, я коту твоему обрезки мяса дала, пусть поправляется. - Галя, не моему, а нашему, привыкай! - Маша, а я смотрю ты смородины отростки прикопала, сажать не пора? - Отдохни, Галя, успеется, ты лучше глянь, какую я тебе перину нашла, будешь спать, как королевишна! Ожила матушка, с Галиной ей не до хандры, не скучно ей. И о жизни есть с кем поговорить, и дела переделать в четыре руки споро получается. А уж баба Галя как рада, она нашла себе такую родню душевную нежданно-негаданно. Гриша на лето скоро приедет, у него в деревне теперь две бабушки - баба Маша и баба Галя. И даже Рита в деревню собирается, ей бабушка Галя тоже очень понравилась, она так петь умеет - заслушаешься. Вскоре совсем неожиданно у Алексея на работе дела пошли в гору, его и в должности повысили и оклад вырос почти вдвое. Да ещё и Рита порадовала, поступила учиться на бюджетное место, вот повезло! Даша сразу нашла объяснение их везению, - Это Лёша потому, что ты собраннее стал, да за мать перестал тревожиться. Может конечно и поэтому, но ещё и так говорят: Всё возвращается, добро - добром, зло - злом. Сколько отдаёшь - так и получишь. А уж если бескорыстно, от всего сердца добро делал и награды не ждал, то оно вернётся многократно и в самый неожиданный момент... Не бойтесь делать добро...

Марина оцепенела, перестала стучать. А потом решила, что Светка врёт. Этого просто не могло быть. Она размахнулась и сделала вид, что бросает в них мяч, девчонки приосанились, прикрылись. – Врешь! – мяч она не бросила, сделала вид, что и внимания не обратила на эти глупые слова, развернулась и направилась со стадиона. – А вот сама увидишь, – крикнула ей в спину Светка и добавила уже тише, – Вот уж семейка! А у Маринки аж в глазах потемнело от слов этих. Как это? Как это – другая мама? Она вспомнила, как старательно отец выпроваживал ее в пионерский лагерь. Стиснула зубы. Этим вечером ни с кем она не разговаривала. – Марин, ты чего? Враки это. Ты ж знаешь – сплетники эти Самойловы, – уговаривала ее Иришка, одноклассница и подружка. А у Марины теперь потели руки при мыслях о доме. Как там? Неужели это правда? Не может быть! Мама умерла прошлой весной. Непонятно и неожиданно. Просто заболела, легла в больницу и вернулась уже в гробу. Все вокруг плакали, причитали, о том, что бедная ее мама слишком рано ушла. Жалели и ее. Но особенно плохо было бабушке Римме, Марина была с ней рядом. В тот день на похоронах людей было очень много. Они шли и шли, не давая побыть с мамой наедине, они заполонили двор и улицу. Они превратили прощание с мамой в шествие. Лишь потом пришло осознание, что мамы нет и уже не будет. Маринка до холодов бегала на кладбище, украшала мамину могилу цветами и молчала. Что говорить, если мама уже не услышит. Вопросов к маме осталось много. Так неожиданно она ушла ... Марина знала – маму будет помнить вечно. Они с папой – будут помнить и любить. На стену повесили ее портрет. Мама была обычной мамой... В меру старательной, в меру строгой, в меру жалеющей. Им с папой без нее было, конечно, плохо. Хозяйство шло вяло. К майским остались немытыми окна, подзапустился огород, хоть папа и старался. Даже куры погрустнели, хоть вроде ничего у них не изменилось. Но Марине казалось, что это временно – просто потому, что отец очень грустит по маме, а пройдет время и все наладится. О маме она говорила больше с бабушкой, чем с отцом. Бабушка Римма, мамина мама, жила на другом краю села, но Маринка бывала у нее частенько. После смерти дочери она сдала, но Маринку всегда привечала. – Ох, сирота ты моя. Как без матери-то теперь? *** Из лагеря их привезли на автобусе в райцентр. Встретила их сначала баба Клава, Ирина бабушка. Отец Марины опаздывал. Она обняла внучку, а потом и Марину. – Да-а, Мариночка! Бедненькая ты моя. Видать, такова судьба твоя сиротская. Ты уж постарайся – больно-то к сердцу обиду не принимай. Я вот тоже в свое время досыта натерпелась от мачехи. Мачеха-то ведь матерью никогда не станет, как не крути. И вроде ласковые эти слова должны быть приятны, но на душе от них стало горько и тяжко. Отец приехал на председательском уазике. Работал он агрономом. Раньше был он человеком жизнерадостным, весёлым. Но после смерти мамы как будто осел, ссутулился. Вот и сейчас Марина обратила внимание на его поникшие плечи и глаза, в которых таилась вина. Этот взгляд говорил больше, чем слова бабы Клавы. Правда всё – женился он. Они высадили по дороге Ирину с бабой Клавой и подъехали к дому. Окна чисто сияли, и сквозь стекла зеленели новые незнакомые цветы. Во дворе колыхались белоснежные простыни и висело ещё что-то яркое и незнакомое. Отец обернулся к ней. – Марин, там ... Понимаешь ... Я не очень хорошо поступил, что не сказал тебе обо всём заранее. Но ты должна меня понять. Дом без женщины – сирота. Мы же с тобой вдвоём не справляемся с хозяйством. Да и тебе нужна мама. – Мне? – Маринка подняла глаза, – Мне не нужна! Мне только моя мама была нужна. Больше никакая. Отец опустил голову, помолчал. – А ты попробуй. Постарайся привыкнуть к ней. Ульяна – хорошая женщина. С того самого момента, как услышала Марина это имя, стало оно ей ненавистно. Она насупилась, отвернулась... – Прогони ее, пап... Они встретились. Высокая, голубоглазая, стройная, с немного испуганной улыбкой, она торопливо шагнула навстречу, протянула руку. Маринка отвернулась, начала снимать обувь. Женщина засуетилась, стала ставить на стол тарелки, фрукты. На их с мамой стол! И голубая ваза с фруктами – мамина ваза. – Мойте руки, все готово. Сейчас, я быстро и чай заварю... Этой своей чрезмерной суетливостью, излишней угодливостью она сразу опротивела Марине. А потом в дом вбежала девочка лет пяти, немного растрёпанная и чумазая. Она мало походила на мать. Была смуглой, темноволосой с глазами – черными пуговками. – Женечка, ты опять лазала на черешню? Знакомься. Это твоя сестричка Марина. – Ох! – девочка вскрикнула на выдохе и, не разуваясь, кинулась к Марине, обняла за талию, прижалась головкой. Такая чужая и неприятная Марине девочка... Такие объятия были неожиданными. В одной руке Марина держала вилку, в другой – хлеб, она подняла руки и с удивлением смотрела на девочку. – Жень, Женечка, – видя неловкость ситуации, позвала дочку мать, – Ты даже не умылась. Ступай в ванную. Все сели за стол. Марина молчала, на вопросы о лагерном отдыхе не отвечала. Ела неохотно, глаза – на мокром месте. А потом и вовсе встала и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. За столом зависло неловкое молчание. Даже маленькая Женя ничего не сказала, только вертела головой, смотрела на мать вопросительно. Отец понурился ещё больше. И в комнате Марины было все как-то по-другому. Вещи в шкафу наглажены, постель – с новым бельем, на столе – порядок. "Она и сюда сунулась!" Маринку разбирало зло, она схватила подушку и бросила ее в стену. Из дома захотелось уйти. Она отсиделась, а потом вышла во двор, позвала отца. Он с новой женой убирался в сарае, и сейчас как-то по молодому перепрыгнул невысокую изгородь, подошёл к ней. – Я у бабушки буду жить! Я с предателем жить не хочу. Она развернулась, пошла к калитке. – Марин! – отец окликнул, но она не остановилась, шла дальше, – Марин, бабушка в больнице. Её дома нет. – Что? – она остановилась, оглянулась. – Да нет-нет. Ничего страшного. Просто планово. Ты ж знаешь – давление у нее, вот и легла. Послезавтра съездим. Сегодня-то уж была у нее Ульяна. – Ульяна? По мнению Маринки, как раз бабушка эту Ульяну должна ненавидеть больше всех, ведь она заняла место ее умершей дочери. – Да... Покушать ей отвезла, проведала. Погоди уж от нас уходить. Нету ее дома, – отец говорил это так спокойно, как будто совсем и не был против, чтоб Маринка жила с бабушкой. Так, значит. Она для него стала кем-то второстепенным, а "эта" ... Маринка чуть не заревела, повернулась и побежала прочь. Она направилась на кладбище. Вот только легче там не стало. Мама не могла дать совета. Маринка просидела там с полчаса и поплелась домой. И село уже не казалось таким родным и приветливым, и встречные люди смотрели на нее по-особенному. Да, она – сирота. Сирота, живущая с мачехой. Наверняка ее все жалеют. И почему-то сиротство ощутилось именно сейчас, когда в доме появилась "эта". Была она раньше в своем доме хозяйкой, а теперь в ее шкафы лезет эта тетка, мамиными кастрюлями пользуется, их заготовки достает из подвала и в их ванной полощет свою дочечку. А главное – папа... Он смотрит на нее совсем не так, как смотрел на маму. В отношениях мамы и папы не было ничего особенного, ничего такого любовно-романтичного. Говорили они о деньгах, о домашних делах, о работе, о соседях. Беседовали серьезно или со смешком, но как-то обыденно и естественно. А эту Ульяну папа слушает, подняв брови, вникает в каждое слово, и сразу бросается делать то, что она попросила. Он больше не любит маму! Это факт. А значит и ее, дочку свою, не любит. Теперь он любит "этих"... Прошло несколько дней. Маринка сидела в своей комнате. Она отказалась обедать вместе со всеми, хватала потом прямо из кастрюль, что придется, и по большей части, когда дома никого нет. Она отказывалась помогать в хозяйстве, собрала в сумки свои вещи. Она ждала бабушку. Правда, чтоб не умереть с тоски, ходила к Ирине, но и с ней не хотелось говорить об "этой". Её раздражали любые вопросы о новой жене отца, о делах домашних. Настроение было пакостным, и в конце концов с Ириной она поссорилась тоже. Маленькая Женя первое время пыталась с ней заговорить, показывала ей свои игрушки. А потом Маринка услышала, как мать говорит ей: – Дай Марине время. Время... Зачем ей время? Время не поможет. Они думают, что она привыкнет, а она не привыкнет. Вот – на стене висит портрет ее мамы, и нет и не может быть у нее другой. Она смотрела из окна, как Женечка пытается залезть на ее любимую черешню. Нога ее соскальзывала, а Маринка радовалась – вот и хорошо. Это ее черешня. Ульяна пыталась научить дочку работать тяпкой, но девчонка была совсем бестолковой. Маринка вдруг поймала себя на мысли, что очень завидует этой малявке. У нее-то как раз все хорошо: мама жива, да ещё и нашла ей хорошего папаню – её отца. Вернее, лишив её отца. Хотя теперь уж Маринка и сомневалась, что отец хороший – он предал память о маме ... Однажды увидела она в щелку, как эта тетка стоит перед маминым портретом. Она стояла минуты две, смотрела на маму, а потом протёрла по периметру портрет тряпкой. Маринку опять разбирало зло! Как смеет касаться она этого портрета! – Мариш, я пончиков творожных испекла, они у меня вкусные выходят. Все хвалят. Попробуешь? – заглядывала Ульяна к ней в комнату. – Я не ем творог. – Так ведь там не только творог, там... – Вы мешаете, неужто не видно? Я читаю! И вообще, отстаньте! И мамин фартук снимите! Это – не Ваш! – Маринка почти кричала. Отец вечерами звал ее к телевизору, и когда звал слишком настойчиво, она хлопала дверью, уходила на улицу. – Может всыпать ей? – услышала однажды. – Что ты, Витя! Тяжело ей, погоди чуток. Марина старалась по улицам вечерами не бродить, не сидеть на скамейках. Уже пошел слух по селу, что в их семье нету ладу. На нее оглядывались, шептались, жалели и осуждали. Но больше жалели. – Так, чай, заездили девчонку, – услышала она в спину. Хотелось обернуться и закричать: "Да никто меня не заездил! Пусть только попробует!" Маринка по проулкам уходила к реке. Там под бережком нашла она уютное место, смотрела на закат, на то, как садилось и никак не могло сесть солнце. Оно всё цеплялось за крыши домов, за деревья, а потом усаживалось, как яйцо на сковородке - горизонте и таяло. И долго ещё чувствовалось его присутствие на окрашенных свечением макушках деревьев. Однажды во дворе окликнула ее Ульяна: – Марин, ты не поможешь мне? – она взялась за один конец клеёнки на теплице и никак не могла завернуть его, теплица была высокая, нужна была помощь второго человека. – Нет. Марина шла со двора. – Марин, ну, зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделала, – у Ульяны кончалось терпение. – Не нравлюсь? – Марина обернулась, шла спиной, смотрела с вызовом, – Так найдите себе другого мужика с хорошей дочкой, а лучше вообще без детей. А это, – она махнула рукой, – Мой дом! – А я думала мы с тобой завтра вместе к бабушке съездим. – Я с папой съезжу. Но папа к бабушке не поехал. – Работы много, Марин. Да и что мне делать в женской палате? Был я, неловко. С Ульяной чего не хочешь? Не кусается она. – С ней не поеду! Как ее только бабушка терпит! – Терпит как-то. Бабушка – женщина мудрая. – А я, значит, дура набитая, да? – Ну, не такая уж дура... – А ты ... ты... ты – предатель! Ты маму предал! Я тебе никогда этого не прощу! Она убежала в свою комнату, уткнулась в подушку и долго плакала. Плакала до опухших глаз, жалея себя. К ней в комнату потихоньку вошла Женя, села в ноги, косилась на нее и играла в свою куклу. – Ты чё тут? – шмыгала Маринка, пихала ее ногой. – Просто так, – отвечала девочка. – Вот и иди отсюда, раз просто так, – гнала Маринка, но не очень настойчиво. И Женя не ушла, осталась сидеть, расчесывая свою куклу. А Маринка больше не гнала ее, было не так одиноко, когда девчонка сидела тут. Наконец, бабушку выписали. Марина собрала сумку и направилась к ней. И вдруг навстречу – компания девчонок во главе со Светкой Завьяловой. – Ой, привет, Марин. А чего не выходишь? – Смотрите-ка, она с сумкой. Ты чего, из дома ушла? – Дело не ваше..., – она не останавливалась, шла мимо. – Ну, чё ты, Марин. Думаешь, мы не понимаем, – начала Светка, – Знаем мы твою новую мамашку. У нее у самой ни кола, ни двора. Нищая. Она ж жена бывшая дядьки Лени моего. Бабка моя сразу ему говорила, что нечего на ней женится, а он не послушал. Теперь вот на шею папке твоему девчонка ее. – Мне все равно! А вам уж и подавно. Суете нос ... – Маринка задержалась лишь на миг. – Оой, ой! Да и пожалуйста. Нужно очень. Жить не умеете, так и не будет ничего хорошего. Если всех нищих подбирать... Дальше Маринка уже не слышала. Шла извилистой тропкой меж домами, тащила сумку. И злилась не на девчонок, а опять на отца и на "эту"... Бабушка встретила ее, как всегда, тепло. Обняла. Увидела сумку и пустила слезу. – Бабуль, я к тебе навсегда, – выпалила Марина. – Навсегда? – выдохнула бабушка и ничуть не удивилась. Просто села тяжело на табурет, положила на колени руки. И только сейчас Марина заметила, как бабушка сдала. Она всегда была крепкой, хозяйственной. Праздной жизни не видела, работала, как заговоренная. Но брали свое годы, да и смерть дочери ее подкосила. Сейчас сидела она устало, смотрела на внучку с любовью и нежностью. – Бабуль, ты чего? Не выздоровела что ли? – Так ить... Нет, поправили меня, конечно. Только ведь, годы, Марин. Поутру еле встаю. Ем не помногу. Думаешь до беды-то далеко, но горе в том, что беда тоже не стоит на месте, она навстречу летит: ты – шаг, она – сотню. Вот и расхворалася. Спасибо вот папе твоему, да жене его новой. Не дали пропасть ... – Этой!? Баб, она же... Она ж теперь там хозяйничает, понимаешь? Мамин фартук даже надела. Как ты можешь? Она ж вместо мамы теперь... Бабушка смотрела на нее чуть наморщив лоб. – Ну, что ты, дорогая. Разве маму кто заменит? – Так почему ты с ней...ты с ней... И папу ты простила? – Послушай, девочка моя милая. Ульяна-то – женщина добрая. Ей ведь тоже нелегко, она не знает, как к тебе и подступиться. – А не нужно ко мне подступаться, пускай валит со своей доченькой, – Марина говорила уже не со злобой, а с обидой и большим желанием высказаться. Бабушка вздохнула. – Давай-ка поедим, – хлопнула себя по коленям. Она тяжело поднялась, начала накрывать на стол. Марина помогала, но как-то совсем без настроения. Она так надеялась найти поддержку, единомыслие. Пожаловаться и погоревать вдоволь. Но вот и бабушка ее не понимает... На плите заклокотало, зашипело, сладко запахло тушеными овощами. Бабушка наложила капусту в мисочку, топала в перевалку то к печке, то к столу. А Марина расстраивалась всё больше. Жить у бабушки она собиралась во врагах отцу и Ульяне. А оказалось, что бабушка совсем и не хочет с ними враждовать. – Баб, а если б, допустим, мама жива была, а отец бы с "этой"... И они б развелись. Ты б что? Тоже б с ней дружила? Бабушка улыбнулась. – Не-ет. Наверное б, не дружила. Руга-ала б почём зря! – Ну вот! А ведь получается, что он ее предал теперь. Забыл да и всё, как будто не было. А она ведь дочка твоя. Я б на твоём месте... – Ой да, сплюнь, – бабушка махнула полотенцем, – Место мое незавидное. Вот только думаю, что Ульяна б в разлучницах-то не оказалась. Не такая она. – Такая, такая! Знаешь, как глазки папке строит. Противно... Мама никогда ... – Не видела ты маму раньше. Кокетка та ещё была. Сама отца твоего окрутила. – Мама? – Да-да. А Ульяна-то замужем уж была. Долго с мужем жили, поди лет десять. А вот деток Бог не давал. Знаю я семью-то их, куда замуж она вышла. Родственники их тут у нас живут. Свекровь и сестра мужа рОдная. – Это Завьяловы что ли? – Оне-е. Знаешь уж? – Светку встретила. Как это детей Бог не дал? А Женька? И бабушка рассказала, что Ульяна жила с мужем в Кирове. А вот четыре года назад умерла ее сестра, оставив годовалую Женю. Забрать ее было некому. Вот и взяла Ульяна девочку себе. Да только семье ее мужа это не понравилось. Родня взбунтовалась: бабка, да и все Завьяловы. Да так, что начали давить. Настроили и Леонида против девочки –"нахлебницы". Дескать, сама жена родить не может, так чужого притащила. Выбор у Ульяны был таков: либо ребенка отдавать в приют, либо уходить вместе с ним. Ушла... В комнату общежития сестры ушла. Было трудно одной с ребенком, и, хоть и имела высшее инженерное образование, устроилась в детский сад нянечкой. А уж потом ее приметили, и стала она заведовать в детсаду хозяйством. А однажды приехала по хозяйственной части на склад в Кирове, случайно пересеклась с отцом. Там и познакомились. И было это меньше полугода тому назад. – Так Женя получается тоже сирота? – Так ведь матери не стало, отцу – не нужна. Выходит – круглая. Только ведь, какая она нынче сирота, если Ульяна за мать ей, а папа твой – за отца теперь. Марина никак не могла уснуть. Бабушка тоже, видимо, не спала. Она вздыхала, вставала и покашливала. И уж когда начала Марина дремать, разбудил ее стук в дверь. Отец? Наверное, за ней пришел... Зашаркала ногами бабушка. Марина пыталась услышать хоть что-то. Нет, это был не отец. Пришла Ульяна. Марина слышала плохо, долетали лишь отдельные фразы. – Спит, спит ... , – ответила бабушка. Значит говорили они о ней. Марина тихонько спустила ноги с постели, подкралась к двери. – Витя уснул, я Женьку уложила, и к Вам. Бабушка отвечала глуше, Марина ее не слышала. – Нет, тёть Римма, не выходит дела, – вздыхала Ульяна, – Я к Ксении Изотовне ездила. Берут меня назад... .... – Завхозом не возьмут. Няней пойду. – Не спеши, Ульян... – Так ведь скоро месяц. Плохо ей, тёть Рим. Страдает она. Чего ж мучать-то? Вот и к Вам ушла. Разве дело это? Там же дом ее. – Да-а. С Женей ведь не так было. Да? – Так она маленькая ж была. И не поняла, что матери не стало. А тут другое совсем. Видать, не примет она... – Так ведь разе дети решают за взрослых? Ульян... – Уж не ребенок она. Понимает всё. Хотела я, да, видать, не судьба ... Утром уж скажу ему. Что-то сверкнуло совсем рядом, и Маринка перескочила к постели. Тихонько, чтоб не скрипнули пружины, легла. Грянул гром. А вскоре брызнул дождь, заглушил разговор стуком по подоконнику. Марина лишь услышала, как хлопнула дверь. Бабушка звякнула чашками и затихла. И тут она резко поднялась, несколько секунд просидела в постели, а потом вскочила, прямо на ночную рубаху натянула олимпийку, штаны. Вышла в коридор. Сунула ноги в босоножки, открыла дверь. И тут из комнаты вышла бабушка. Конечно, не пустит она ее ночью на улицу, на такую даль, да ещё и под дождь. Конечно, остановит. Но бабушка подошла, сняла с вешалки старую свою курточку. – Зонт-то я Ульяне отдала. Вот, голову прикрой. Вон как лупит. И Маринка была благодарна ей за то, что не держит, и ни о чем не спрашивает. Улица была темна, дождь мелкий, наверняка, долгий. Сперва она шагала крупно и быстро, потом побежала по лужам, не видя их в темноте. Чавкала под ногами и в босоножках вода, но Маринка не замечала. А ночь таилась за каждым кустом и сараем, синие тени таились у еловых стволов и в подлеске. Она спешила домой, и боялась своего неожиданно принятого кардинально-нового решения – попробовать жить с новой матерью. Как объяснит она это ей? Что скажет? И правильно ли поступает? Она бежала, дождь лил, ноги то и дело попадали в канавы. Маринка никак не могла сосредоточиться, но вспоминала взгляд бабушки, взгляд маминой мамы – бабушка не сомневалась, не страшась прежних своих опасений, пустила ее темной ночью одну. Потому что дело было важным, важнее всего. А значит – все верно. Она промокла, замерзла. Дом был закрыт, окна – темные. Она сейчас постучит и разбудит всех. Только сейчас пожалела: зачем она побежала сюда ночью? Надо было дождаться утра. Но она так не хотела, чтоб Ульяна утром объявила папе, что уходит. Марина держалась за ручку двери и никак не могла собраться с духом – постучать. И тут услышала, что к двери кто-то подошёл. – Кто там? – голос Ульяны. – Это я, – произнесла Марина. Дверь отворилась. – Мариночка, чего ты? Ох! Промокла ведь ... Они стряхивали куртку, Марина переодевалась, Ульяна наводила чай с медом. А когда уселись за стол, Марина, заботливо накрытая одеялом, наклонившись к чашке, тихо сказала: – Не уезжайте. – Что? – Ульяна чуть нахмурилась, – Ты слышала? Или... – Слышала, но не всё... Немножко... Бабушка сказала, что Женя вам тоже не родная. – Не родная? Да какое там... Родная. Роднее не бывает. Теперь уж дочка. – Я вот и подумала: может и я смогу, – говорила Марина неуверенно, глядя в чашку. Ульяна помолчала. А потом протянула руку, положила на плечо Марины. – Ты мамы своей дочка. Ею и останешься. А я просто постараюсь помочь нам всем стать чуток счастливее. Хорошо? Марина кивнула, а потом кивнула и добавила: – А фартук-то берите мамин. Чего ему висеть? Утром Марина учила Женю лазать на черешню. Ульяна качала головой, ругала обеих. А в понедельник Марина сама повела Женечку в садик. Та прыгала всю дорогу, болтала без умолку, так рада была этой дружбе. – Ох ты! Маринка! Говорили ж ты к бабке от мачехи сбежала, – ей встретилась мать Светки Завьяловой – Катерина. – Кто говорил? Света? – Да нет. Так. Люди..., – глаза отвела, дочь не выдала. – Ну так, передайте людям, что не сбежала. Что сестра у меня появилась и мама вторая. – Да? Так и хорошо. Только рады будем, – косилась Катерина на нарядную Женю. Именно из-за того, что привела Ульяна эту девочку, расстался брат ее Лёнька с Ульяной. Дура-баба, такого мужика потеряла! Да и дом богатый оставила. И вот поди ж ты... Другого подцепила. Считай – второго человека в колхозе – агронома. Но ведь думали, не сладится у них – Маринка уж больно характерная. Только об этом и болтали. Не получилось у Ульяны, мол. Так ей и надо. А оказалось – ошибались они. И стало от вида этих дружных девчонок как-то нехорошо на душе, как будто помоями облили всё их семейство. А Марине было всё равно. Сейчас жизнь ее опять стала ясной. И привыкать к ней было не так уж сложно. Через пару дней они вместе с тетей Ульяной пошли на могилу мамы. Ульяна ловко убиралась там, гораздо ловчее, чем убиралась сама Марина. – Ты поговори с ней, Марин. А я пройдусь. – Поговорить? Как это? – Разве ты не говорила никогда? – Нет... – Тогда самое время начать. Поговори. Мамы все слышат и видят. Расскажи ей о себе. Ты почувствуешь... Она ушла, а Марина долго молчала, глядя на мамин портрет. Чего говорить-то? А потом вдруг, как прорвало: заговорила часто, сбивчиво и обо всем сразу. О том, что накопилось в душе, о том, как скучает, как жалеет, что нет ее рядом. Об отце, о бабушке и об Ульяне. Слезы текли по ее щекам сами по себе. А мама смотрела, улыбалась кончиком губ и, казалось, была рада, что слышит дочь. На обратном пути Маринка сама схватила Ульяну за руку, а та сжала ее ладонь и положила себе под локоть. – Все хорошо будет, дочка. Всё у нас сладится.

Долго ещё будем переплачивать за ЖКХ? ЛДПР вышла к ФАС с пикетом и потребовала вернуть людям 103 миллиарда рублей Активисты ЛДПР провели пикет у здания Федеральной антимонопольной службы в Москве. Требование простое: вернуть россиянам 103 млрд рублей, которые, по данным ведомства, были переплачены за ЖКХ в 2023–2025 годах из-за неправильных расчётов. ЛДПР уже обращалась в ФАС с требованием вернуть эти деньги непосредственно плательщикам. Однако в ведомстве заявили, что прямого возврата не планируется: переплату могут учесть при сдерживании тарифов в будущем. «Почему государство позволяет обворовывать людей? Фактически ФАС считает достаточным «возвращать» переплаты косвенно — через снижение тарифов в будущем», — заявил лидер ЛДПР Леонид Слуцкий. В партии настаивают: сначала верните людям то, что они уже переплатили, а потом говорите о новых тарифах. Этот вопрос станет одним из направлений всероссийской акции ЛДПР «За что мы платим?», в рамках которой партия проверяет работу коммунальщиков по всей стране. Особенно чувствителен рост платежей для пенсионеров. Поэтому борьба с завышенными расходами на ЖКХ — часть большой работы ЛДПР по защите старшего поколения, которая отражена в программе «Пенсионеры России».

Да мне всё равно! Слышите вы? Мне всё равно! Ритка, моя девчонка, та, с которой я впервые в жизни вообще поцеловался, та, при виде которой у меня дрожь по телу и трудно дышать, если она стоит рядом, так вот, Ритка вдруг связалась с этим Чибисовым, да так, чтобы я видел. Хотела позлить? Спровоцировать? Ждет большего? Но я пока не готов! Надо ж как–то ступенчато, надо найти хату, как–то морально подготовиться… Чибисов, поди, всегда готов! Меня даже передернуло от этих пошлых мыслей, я сплюнул, но получилось, что на свой же кроссовок. Вот засада! Это как будто мир плюнул мне в лицо. Сначала поманил, попрыгал передо мной, подразнил, а потом дал шлепок, отвесил оплеуху, да так звонко, что до сих пор зубы ноют. Или они ноют от Чибисовского удара? Без разницы. Всё! Хватит! Хватит!.. — Что? Что хватит? Хватит — не хватит, а снег сам себя не уберет! — услышал я сбоку, вздрогнул. Наверное, я думал вслух, говорил всю эту чушь в голос, раз наш сосед, дядя Женя, так на меня смотрит. Надо же, я дошел до дома… А ведь хотел гулять до тех пор, пока совсем ни замерзну, как когда–то в детстве, когда получил за контрольную двойку и думал, что отец будет ругаться. Я тогда болтался по морозу долго–долго, а когда пришел домой, оказалось, что родителей там нет, они уехали в театр, а я, глупый, забыл. Зря только морозился… — Так чего хватит–то, а? Никит, ты не в себе что ли? — Дядя Женя остановился, оперся руками о кончик черенка огромной, оранжевой, как спелый апельсин, лопаты. Он раскапывал свой огромный черный джип, наверное, опять поедет на дачу. Говорили, что у «Женька», как звал соседа мой отец, дачка на Рублевке, огромный дом – сруб, баня, гостевой домик для «дамочек» и даже бассейн. Но так только говорили, что там у него на самом деле, никто не знал. Евгений Александрович, одинокий, занятой человек, о себе не рассказывал, в гости не звал. — В себе! — пнул я ногой ледышку, сморщился от боли. Ледышка оказалась сильнее меня, нога заныла, пальцам стало неприятно, как будто их кололи иголками. И что я поперся гулять в кроссовках? Как скажет мама, головы на плечах у меня нет. Да, её там нет уже давным–давно. Вместо головы — котел любви, огромный, кипящий, он наполнен мыслями о Рите, откровенными и горячими, булькающими такими подробностями, о которых я бы даже самой Ритке не рассказал. Мимо нас, толкаясь и поскальзываясь на узеньком тротуаре, прошла группка людей. Экскурсанты, тетки и дядьки, приехавшие из Москвы таращиться на наши достопримечательности. Их обычно привозили на автобусе и водили по всему городку с непременным посещением столовой «Эскимо», где кормили кислыми щами и жарким в горшочках, после подавали горяченный, знаменитый «Клочковский», по названию нашего города «Клочки», чай, с плавающими в стеклянном чайнике ягодами смородины и малины. К чаю обязательно пирожки и слойки. А потом, когда гости совсем уж одурели от еды и тепла «Эскимо», их вели дальше, к особняку. Один единственный особняк, якобы оставшийся от древнего рода Клочковых, что и основали когда–то вокруг своей фабрики этот городишко, располагался аккурат у нашей пятиэтажки, в рощице. Два флигеля, главный дом о трёх этажах, огромные окна, в которые видно освещенные люстрами залы, сплошь зеркала, обтянутые бархатом креслица, и вообще «дорого–богато», по стенам — золотые вензеля и орнаменты, картины кисти какого–то известного художника, тоже «выкормыша» Клочковых, вазы на мраморных постаментах, паркет «под старину» — всё это я созерцал из окна своей комнаты каждый день совершенно бесплатно. И столичные гости созерцали, только за деньги и в войлочных тапках, какие заставляли надевать строгие смотрительницы сего музея, дабы глазеющие не попортили дорогостоящий паркет… — Осторожней, молодой человек! — сказала мне какая–то женщина в шубе, видимо экскурсовод с красным флажком на палке, явно любительница старины и золотых вензелей. — Что вы толкаетесь?! Тут же экскурсия! Люди приехали из Москвы посмотреть на особняк, родовое гнездо, а вы толкаетесь! — Она говорила быстро и как–то тонко, по–мышиному, мне даже стало смешно, хотя сначала я думал её обругать. — Вы–то сами как можете не восхищаться тем, что живете рядом с таким памятником архитектуры! — возвышенно, чуть не отрываясь сапогами от земли, заголосила она. — Эти стены видели графов и графинь, эти мостовые слышали стук их копыт… Ну то есть не их, а их лошадей, но это не важно, потому что… — Женщина замолчала, стала набирать в легкие воздух. — Потому что эти стены ничего, кроме матюгов строителей и окурков не видели и не слышали! — вырвалось у меня. — Ваше родовое гнездо построили пять лет назад, до этого здесь был магазин, который поджег Петька–Скворец. Скворца посадили, а на месте магазина построили гнездо. Вам морочат голову, а вы ведетесь! Я был очень доволен собой, тем, что я такой дерзкий, правдоруб, сказал, как плюнул, а эта учёная штучка смотрела на меня растерянно и даже как–то испуганно. Она шевелила губами, трясла головой, плечи её подергивались, а публика, «экскурсанты», вскинув брови, ухмылялись. — Вот это да… Вот это достопримечательность! — сказал наконец один из прохожих. — Может и всё остальное — фабрика, город, улицы — тоже бутафорское, а? Парень, не расскажешь? Я растерялся, увидев, что экскурсовод заплакала. — Что ж ты, Никитка, делаешь?! — нахмурился дядя Женя. — Это ж из фонда… Эх! Выпороть бы тебя… Он махнул рукой, отвернулся, стал счищать метелкой снег с лобового стекла своего джипяры. Я тогда ничего не понимал про фонды, спонсорство, деньги. Голова занята другим, вернее, другой. Ритка теперь гуляет с Ромашкой, дразнит, строит мне глазки, а вот прижимается к другому. Мы вместе учимся в колледже, только Роман на год старше нас. Он умеет обращаться с девчонками, знает, что им приятно, а что — нет. Я же в этом полный профан. Говорят, что всё из семьи. Но в моей семье отец никогда не проявлял особого внимания к матери, даже не целовал её никогда, не обнимал. Я думал, что это нормально, что у меня тоже так будет, если мы с Риткой проживем вместе лет двадцать. Но до этого надо как–то за ней ухаживать! Я делаю это неловко, грубо, срываюсь на простые тисканья, Рите это не нравится, или она делает вид, что такая недотрога… Вот об этом я сейчас и думаю. А не о фондах и разочарованных экскурсантах. Женщина–экскурсовод что–то пролепетала, замахала своим красным знаменем и повела шушукающихся слушателей к особняку. Конечно, она выкрутится, придумает про меня какую–нибудь глупую историю, запишет меня в сумасшедшие… Да и пусть! — Лапшу на уши вешаете! — крикнул я им вслед. — Столичные интеллигенты! И зашагал к подъезду. А дядя Женя всё чистил и чистил снег… В прихожей почему–то стояли чемоданы, два больших чемодана. С ними мы раньше ездили на море. — Мам! Чего? Мы куда–то едем? — недовольно крикнул я, скинул мокрые насквозь кроссовки, стянул носки, бросил их тут же, на пол. Потом уберу. У меня горе, трагедия, не до церемоний с носками! — А, это ты, Никита… — мать рассеянно посмотрела на меня, потом подошла, я послушно подставил щеку, думал, она её поцелует, но ошибся. Мама отодвинула меня и стала собирать с полки свои шапки, шарфы, запихивать их в один из чемоданов. — Да что происходит–то? Куда ты собираешься? — нахмурился я. — Я уезжаю, Никит. Хватит. Всё. Ну что ты смотришь?! Неужели не ясно? Надоело мне, понимаешь? — ответила она высоким, писклявым голосом, как та женщина—экскурсовод. — Что надоело? — Всё. Строить из себя, делать вид, что у нас семья, — пояснила мать, стала обуваться. — А разве нет? — тихо спросил я. — Ты что, слепой? Ах, ну да, у вас с отцом вечно свои дела, проблемы, — мама усмехнулась, вышло криво, страдальчески. — А я должна была понимать, сочувствовать, сострадать. Но не лезть со своими советами, не выпячиваться, не… Ой, да ладно, сынок! Мы с Виктором жили вместе только из–за его глупой убежденности, что так будет лучше для твоего взросления. Полная семья, традиции и всё такое… Да плевать я хотела на традиции! Мучалась только, годы лучшие свои потеряла. — Свет! — Из комнаты вышел отец, серьезно, внимательно поглядел на меня. Не на жену, к которой обращался, которая вот прямо сейчас уйдет от него. Нет. На меня. — Света, ты совершаешь ошибку. Всё равно с начала уже не получится! Давай сделаем вид, что ничего этого, — папа кивнул на чемоданы, — не было. Просто пойдем ужинать. Я приготовлю что–нибудь. Никита мне поможет. — Вот и идите, Витя! Готовьте, что хотите делайте! Без меня. — Она говорила решительно, слишком даже как–то пламенно, как будто уговаривала саму себя. — Живите, как знаете, а я наконец буду счастлива. Господи, неужели не надо будет больше ездить к твоей матери и притворяться, что я люблю её «медвежонка»! Неужели я больше не буду терпеть твоих друзей в доме, не буду кивать на их глупые шутки, не буду выслушивать эти бесконечные поучительные нотации, как следует и не следует варить гречку! — Ну, будут другие друзья и другие нотации. Ты просто сменишь локацию, но жизнь останется прежней, — ответил отец. — А гречку ты варить так и не научилась. Мама ничего не ответила, просто запустила в отца веником, промахнулась, натянула на голову свою вязаную шапку и потащила чемоданы к выходу. — Мам… — хотел я что–то спросить, но не стал, почувствовав, как отец сильно сжал моё плечо. Мать уже волочила чемоданы по двору, когда я заметил, что она забыла перчатки. — Я отнесу ей! Пап, я сейчас! — Не дожидаясь ответа, кинулся я обуваться, выбежал за дверь, скатился вниз по лестнице, одним махом оказался на крыльце и… И увидел, как мама засовывает свои пузатые чемоданы в джип дяди Жени. — Извини, парень… Как–то так вышло… — не глядя на меня, пожал мужчина плечами, захлопнул багажник, сел за руль. Я бросил перчатки в снег, мать кинулась их оттуда поднимать, упала на колени. И мне захотелось толкнуть её, толкнуть так сильно, чтобы лицом прямо в ледяное месиво, чтобы ей стало так же больно, как нам с папой сейчас. Я даже про Ритку забыл… Не толкнул только потому, что… Не знаю, почему. Не посмел. Не так воспитан, видимо… Я приплелся домой, сел в прихожей прямо на пол. Отец уселся рядом, протянул мне открытую пачку чипсов. — Давно у них это…? — сглотнув, поинтересовался я. — Ты знал? Почему не набил ему м о р д у? Почему не заставил маму остаться? — Давно. Знал. Потому что, ты же знаешь, я не люблю драться. Не хотел. Отец отвечал на каждый мой вопрос отдельно, но только ещё больше запутывал дело, а потом вздохнул и продолжил: — Мне из колледжа звонили. Ты там с кем–то подрался, и директор сказала, что тебя исключают. Это правда? Я хмыкнул. Наша директриса, Анна Павловна, просто очень чувствительная женщина, нервная, попросту истеричка. Обычная драка для неё — полная катастрофа, и, что самое страшное, — удар по престижу колледжа. В нашем городке два колледжа: один сферы обслуживания, второй — наш, информационных технологий. Не богато. Тут либо идешь в парикмахеры, либо в системные администраторы и создатели веб–сайтов. Третьего не дано, вернее, оно, это третье, в часе езды от Клочково, в столице нашей большо страны. И вот я посмел скомпрометировать свой уважаемый колледж. — Правда, — буркнул я. — Что, прям так и исключает? Я смотрел на себя сверху вниз, на лежащие двумя трубами широченные штанины моих джинсов, огромных, с цепями до колен и рваниной сбоку. Мне вдруг захотелось снять их, выкинуть, эти любимые джинсы. В них я узнал, что мать ушла к соседу. Гадость какая! — Сказала, что мне надобно прийти к ней, мы поговорим и… — пожал отец плечами. — Куда они поехали? — спросил я, вскочил, снял джинсы, нашел на стуле у двери треники, натянул, опять уселся на пол. — Кто? Мама? Я не знаю. Но, кажется, у Евгения есть где–то дом… — Папа всегда меня понимал. Всегда. — Так что там с дракой? Нет, ты пойми, я не лезу в твои дела, но просто должен знать, что отвечать вашей Анне Павловне. — Это из–за девчонки, — брезгливо передернул я плечами. — Ритка мне нравилась, и я ей нравился как будто, мы иногда гуляли, а потом… Потом, то есть сегодня, она переметнулась к Роману Чибисову. Специально терлась вокруг него, а он и рад. Я сначала с ней поругался, она сказала, что я слишком «паинька», что от меня ничего не дождешься. А вот Чибисов — то, что нужно. И тогда я его ударил. Мне стало так обидно, а он так скалился, что я не удержался. А теперь понимаю, что Ритка мне и не нужна. Я вообще не хочу больше никого. А то вот так проживешь с человеком много лет, а он возьмет, да и уйдет к соседу. А ты… Ты! — Я вдруг вскочил, ткнул в сторону отца пальцем. — Ты слабак, папа! Другой бы на твоем месте все же постоял за своё! Хотя бы попробовал! Да пусти ты меня! Я к себе, ужинать не буду! Я ушел в комнату, хлопнул дверью, прислушался. Отец все также сидел и хрустел чипсами. Другой бы на его месте… А он… Запах яичницы с поджаренной колбасой донесся до меня уже поздно вечером. В животе заурчало. — Никит, иди есть, — ткнулся в дверь папин голос. — Я там приготовил… Он там приготовил! Да кому теперь это всё надо?! Он маму отпустил с этим Женечкой! Фу! Но есть всё же хотелось. Я дождался, пока в квартире всё стихнет и отец уляжется спать, выбрался из своей берлоги, пошлепал босыми ногами на кухню. Везде было темно. Я обо что–то споткнулся, пнул это ногой. Что–то твердое отлетело к стене. Отцовский ботинок. Вечно разбрасывает! На кухне стал рыскать по стоящим на плите кастрюлям. Пусто. Только сковорода с остывшей яичницей и колбасой с выступившими на ней кругляшами застывшего жира стояла на столе. Отец оставил мне половину, даже тарелку приготовил. Ждал… Я сел и стал есть прямо со сковородки. В коридоре включился свет, папа прошаркал в туалет. Надо же, я никогда бы не подумал, что он может быть таким несчастным. Опущенные плечи, тяжелые, едва отрывая от пола ноги, шаги… Как старик! А ведь ему ещё и пятидесяти нет! — Не помешаю? Не спится что–то… — Отец зашел ко мне, стал искать что–то в шкафчиках. — Не знаешь, куда мать рюмки убрала? — Не знаю. Тебе же нельзя! — нахмурился я. — Теперь мне всё можно, Никитка. Всё можно! — махнул он рукой. — Не называй меня Никиткой. Кто вообще придумал это дурацкое имя?! — вскинулся я. — А что в нём плохого? — пожал папка плечами, наконец нашел рюмку, налил себе «на два пальца», как учил дед, выдохнул, сел напротив меня. — А что хорошего? Вот у тебя — Виктор. Это официально, строго, солидно. А хочешь ласково, то можно «Витюша, Витя, Витенька». А у меня что? Никита… — Я скривился. — Как будто я вечно маленький. — Ну… Матери казалось, что хорошо, когда всегда ласково. Я не возражал. Мама тебя очень любит, и то, что произошло, это… Это только между нами с ней. Ты не думай, что она тебя разлюбила! — вдруг добавил он горячо, хотел потрепать меня по голове, но я увернулся. — Ну конечно! То–то она рыдала, когда прощалась! — ехидно заметил я. — Налей мне тоже. — Переживешь, — отрезал отец. — Да? А что, мне не так больно, да? Перетопчется, думаешь? У вас какие–то секреты. Мать с соседом укатила и… — Никаких секретов! — Отец вскочил, заходил туда–сюда по нашей узкой кухне. «И кто строит такие кухни? — всегда возмущалась мама. — Он никогда не готовил, видимо, и не кормил семью!» Она просила отца перебраться в другую квартиру, но папа не хотел, ну, или не мог. Мама злилась. Может, поэтому она ушла? Потому что отец — неудачник? — Да? Так что тогда? Просто так в чужую машину не прыгают! — Я тоже вскочил. — Они… Они не чужие. Мы с твоей матерью познакомились в юности, ты знаешь. Тогда она уже встречалась с Женькой. Город небольшой, и нет ничего удивительного, что мама знала Евгения с детства. А я приехал сюда уже после института. Света мне очень понравилась, она и сейчас красавица, а тогда… Тогда она выглядела такой счастливой, и глаза… У неё так горели глаза… Я не знал, что у неё уже кто–то есть, стал ухаживать. Мы сталкивались как будто случайно, но я всё это подстраивал. Твоя мать была недотрогой, прогоняла меня, выкидывала цветы, которые я ей дарил, бросала трубку, если слышала в ней мой голос. А потом Женя уехал в какую–то долгую командировку и… И твоей маме было одиноко, а я её развлекал. Нет, плохое какое–то слово «развлекал», пошлое. Я просто был рядом. На двадцатый раз она согласилась сходить со мной в кино, потом просто погулять. Мы сидели в кафе, смеялись, болтали. И она опять была счастливой. Её глаза светились. Мы, конечно, тогда вели себя более сдержанно, чем ваше поколение, даже в кино стеснялись целоваться. — Почему? — фыркнул я. — Потому что увидят. — Ну и что? Их проблемы! — Я положил в раковину сковородку, включил газовую конфорку, чтобы подогреть чайник. — Нет, тогда это были наши проблемы. Ну, или проблемы нашего воспитания. Но я всё же её поцеловал… В сквере, на углу Николаевской и Михайлова. Был канун Нового года, романтика. Она была чуть пьяна, ведь возвращалась от друзей, с посиделок. Я провожал. Её немного качало. Света смеялась так легко и… Я плеснул себе в кружку кипятка, бросил чайный пакетик. Мать уехала, а кроме неё в этом доме никто не заваривал чай «по–настоящему», в заварнике, положив туда ровно две ложки мелких чайных листочков. — И? — протянул я. — И мы пошли ко мне. Ты уже взрослый, я думаю, тебя это не смутит. В общем, скоро Света поняла, что беременна тобой. Приехал Евгений, они встретились, поговорили. Я очень боялся, что она решится на плохое. Истребит тебя или оставит, но скажет, что ребенок совсем не мой. Что этот Женечка сыграет во всепрощение и заберет её у меня. Но нет, он её прогнал. Мы даже с ним подрались. Да, я тоже когда–то был ого–го! — Папа усмехнулся, посмотрел на меня. — И мать выбрала тебя, да? Более сильного? Как самка у львов? — Вот как я ответил. Мать — самка. Она просто сделала свой выбор, как в дикой природе. — Не знаю. Наверное. Твоя Рита тоже, выходит, самка? Ты сильнее в этой стае? Или этот Чибисов? — Отец налил себе ещё, поморщился, приложил руку к боку, там, где печень. Отцу нельзя пить. Мама, если ходили в гости, всегда шикала на него и отбирала стопку, а папа злился. Он говорил, что это унижает. — Я? Не знаю. В любом случае Ритка мне не нужна. — А мне твоя мама была нужна. Я очень старался, видит Бог, старался, хотя давно понял, что она меня не любит. Но живет. Мы так решили. Мы решили, что ты должен расти счастливым. Женя опять пропал, Света немного успокоилась. И, главное, что ты рос в полной семье. Тебе не надо было стесняться, что… — Стесняться?! Чего? Что мать ушла к соседу? Даже это мне не кажется стыдным. Гадким, да, но не стыдным. Это ваше дело. Вы всё это время играли спектакль, да? Потрясающе, папа! — Я даже захлопал в ладоши и засмеялся. Но мне было совсем не смешно. Больно, тяжело, как будто всё прошлое разорвали на кусочки и сложили их в совсем другую картинку. И как теперь в ней жить? Как существовать в этой чужой реальности?! — Куча людей живут в разводе, таскают детей друг к другу, даже дружат. Вы так не могли? — вскричал я. — Но так было бы понятнее, проще. Зачем же всё усложнять?! — Не могли. Евгений не хотел, чтобы мама забрала тебя к нему. А она не соглашалась оставить тебя мне. Я вдруг понял. В матери была пружина. Она есть в каждом из нас, у кого–то сильная, из толстого металла, она выдерживает натиск этого мира, но не дает сжать себя. И тогда человек идет по своей дороге. А есть пружинки слабые, тонкие, их сжимают все, кому не лень. И пружинки поддаются. Может, они сомневаются, боятся дать отпор, может, и сами не знают, как лучше. А потом, когда сжиматься дальше некуда, они отскакивают. И мамина пружинка отскочила. И ей уже стало всё равно, что она меня любит, что когда–то решила оставить меня, а ведь могла избавиться. И тогда… — Выходит, во всём виноват я? — Мой голос прозвучал в этой ставшей вдруг неимоверно пустой и огромной кухне гулко, слишком звонко. Когда я волнуюсь, то всегда «даю петуха». — Всё из–за меня? Да и ч ё р т с вами! И вы мне тогда не нужны! Уйду, чтобы вы больше не старались казаться хорошей семьей! Я даже не стал пить чай, выскочил в прихожую, набросил куртку, сунул ноги в мокрые кроссовки, да и был таков. Отец что–то кричал мне вслед, даже в окно высунулся, но я не обернулся. Тоже мне! Свалили всё на меня, хороши! Оказывается, вся моя прошлая жизнь, вот абсолютно вся, была ложью! Я думал, вокруг любовь, а было только терпение. Ради меня. И вообще всё вокруг одна сплошная ложь! И этот особняк Клочковых, и эта тетка–экскурсовод, что вещала про залы, слышавшие чей–то там смех. И дядя Женя насквозь лживый. Он всегда так вежливо здоровался со мной, кивал, а когда–то просто меня не захотел. Интересно, если в прайде лев берет чужую львицу с детенышами, он их давит? Или принимает? Может, у животных все не так жестоко? Я сам не понял, как ноги принесли меня к Риткиному дому. А я ведь никогда не был у неё! Живем через две улицы, а так вышло, что и в гости друг к другу не ходили. Влюбленные, называется! Мне вдруг захотелось позвонить ей и сказать: пусть делает, что хочет, мне вообще плевать, с кем она будет. Любви нет, семьи тоже, это лишь примитивное сожительство ради чего–то. Кто–то живет ради денег, квартиры, ради того, чтобы «кто–то был рядом». «Всё не одной век коротать!» — говорила моя бабушка, когда дед помер, и она засобиралась к своей сестре в Иркутск. С сестрой они не ладили, не звонили друг другу много лет, а тут, нате вам, понадобились. Или вот как мои родители. Они жили ради меня. Мне шестнадцать, и все эти годы они валяли Ваньку, что у нас семья. Наверное, когда они говорили, что идут в театр, то шли в разные театры, а когда ездили на море, пока я был в лагере, то пекли бока в совершенно разных частях света. Сплошное враньё! И я набрал Риткин номер. — Алло! Рита, я вот что тебе скажу! Мне вообще всё равно, поняла? Обжимайся, с кем хочешь, делай, что хочешь. С меня довольно! Поняла? Нет, я спрашиваю, поняла ты?! Я, кажется, кричал. А Рита вдруг тихо–тихо попросила меня подняться к ним. — Чего? Три часа ночи, Ритка! Я не п о п р усь! Я… — Никит, у меня мама заболела, помоги, пожалуйста… — пролепетала она и назвала код домофона, этаж и номер квартиры. Я поднялся. Рита, всегда расфуфыренная, стояла теперь в дверном проёме совершенно бледная, худая, в заношенной футболке и шортах с рисунком «бешеный огурец». На ногах её болтались клетчатые тапки, простецкие, даже, кажется, с дыркой на большом пальце. — Что у вас тут? — рявкнул я. — Врача вызывай, если болеет. Я–то тут при чем? Или этого своего… — Врачи были, укол сделали. Я просто одна с ней боюсь… Ты прости меня, Никит, ну, за сегодняшнее… — Вчерашнее. Я сказал, мне абсолютно наплевать! Чем помогать? Я говорил строго, резко, чтобы Рита не подумала ничего сливочно–кисельного. — Ты просто посиди немножко, а я сбегаю за лекарствами. Я её оставить одну боюсь, вдруг опять сердце! В больницу не поехала, а я так просила! Но маме дома легче, понимаешь? Никит, а ты почему здесь? На улице? — Рита говорила, толкая меня в комнату. — Вот, познакомься, это моя мама, Вера Петровна… Я поглядел на лежащую под одеялом женщину. Она медленно повернулась, нахмурилась. — Риточка! Зачем ты привела этого… Этого… Мы с ней узнали друг друга: тётка–экскурсовод, которую я толкнул ещё там, в прошлой жизни, где дядя Женя был просто дядькой из другого подъезда. — Господи! Вот ведь судьба–злодейка! — прошептала Вера Петровна, а потом улыбнулась. — Угости молодого человека чаем, Рита. Он замерз. Домашняя Рита была совсем другой: мягкой, простой, уютной. Она грызла кончики своих волос, если задумывалась, и дергала плечом, если мама приставала к ней с советами. — Ладно. Мам, он с тобой посидит, а я быстро! Я в аптеку, хорошо? Никит, ты посиди, я вернусь, будем пить чай! Ритка метнулась к выходу, но я нарочито грубо вырвал у неё рецепт, оттолкнул. — Сам схожу! Это потом Рита сказала мне, что боится быть с мамой одна, боится, что та опять посинеет, забудется, перестанет дышать. Рита хотела уйти, бежать по улице к единственной дежурной аптеке в нашем районе, бежать и дышать холодным воздухом, трясущимися руками подать потом в окошко рецепт, кинуть в сумку лекарства, и спешить обратно, и… Но это за неё проделал я. А когда вернулся и положил на стол пакет с лекарствами, Вера Петровна заметила, что я стараюсь не смотреть на неё. — Да ничего! Не стесняйтесь! Вы же тогда были правы, а я врала этим людям. Они, столичные гости, любят вот такие потерянные и вдруг обретенные достояния истории, верят, покупают сувениры, потом рассказывают, что были, ходили, внимали, прониклись духом и всякое такое. Это обман. И я обманщица. Наше экскурсионное бюро живет за счет их денег. И вот… — Извините, — выдавил я из себя. — Я не должен был. Вышло грубо и зло. У вас что–то случилось из–за меня? Ритка смотрела на меня круглыми, как плошки, глазами. — Это ты? Из–за тебя маму уволили, и у неё опять стало плохо с сердцем! На их бюро накатали жалобу! Ты совершеннейший осел, Логинов. Проваливай! — зашипела Рита и оттолкнула меня. — Спасибо за лекарство, но… — Перестань, дочка. Я сама виновата. Всё близко принимаю, волнуюсь по пустякам. Никита был прав. Просто вы, молодежь, умеете быть бескомпромиссными, черно–белыми. Но с годами это проходит. Мы привыкаем искать серые оттенки, «не плохо и не хорошо», «сойдет», «ну надо же как–то жить»… И всё в таком же духе. Иногда приходится кривить душой. — Ага! — Мне даже стало смешно. — Кривить душой вы умеете все очень хорошо. Рит! Рит, ты чего?! Чего реветь–то? Да ну чтоб вас всех! — Я, признаться, растерялся. Что делать, когда плачет женщина? Не женщина, девчонка. Но она же плачет! Что делал папа, когда мама плакала? Да, бывало и такое. Папа что–то говорил ей, но она прогоняла его. Господи, как же сложно–то всё! Я просто был зол и сказал гадости, а теперь Ритина мама из–за меня страдает. И всем опять плохо. — Рит, мне нет прощения. Но… Но, может быть, ты всё же поговоришь со мной? — промямлил я. Вера Петровна посмотрела на дочку, едва заметно кивнула. Рита ушла на кухню, сердито гремела там посудой, разбила чашку, зарычала, я молча замел осколки, помог девчонке донести поднос в комнату. Чай пили молча. Я подавился, Ритка шлепнула меня по спине, огрела, так уж огрела, я чуть со стула не упал. — Это у неё от отца рука тяжелая. Тот тоже медведем был, гладил, как будто поленом охаживал, — улыбнулась тетя Вера. — Папа умер три года назад. Теперь вот мы с мамой сами. И ты не думай, что ты мне нужен, понятно?! Сегодня только вот помог, и всё! И свободен! И я вообще из колледжа уйду, и… Я не стал слушать, что там она ещё придумала, махнул рукой, встал и пошел обуваться. Мои кроссовки шлепали и хлюпали, потому что были полны воды. Да и пусть. Рита вышла меня провожать. — Никит, у тебя что–то случилось? — наконец спросила она. — Мать нас бросила. Они с отцом жили вместе только из–за меня. Она случайно мной забеременела. Ну и жили. А теперь с соседом укатила, — пояснил я. Ну а что такого? Пусть Рита думает, что меня жизнь наказала! — Как это с соседом? Никит, может, останешься? — Ритка покраснела, как маленькая. — Я тебе в папиной комнате постелю. И… Я остался. Просто лежал в бывшей комнате её отца и смотрел в потолок. Чужой потолок, под которым болтается фанерный макет кукурузника, чужая квартира, чужая жизнь за стенкой. Хорошо. Я вообще не знаю, где теперь моя жизнь. Была ли?.. Пару раз звонил отец, я послал ему сообщение, что всё нормально, я у друзей. И уснул. Надо как–то привыкать, что у меня теперь всё по–другому… …Дальше мы с отцом жили как будто по инерции. Завтракали, уходили, вечером вместе жарили картошку или варили макароны, ели и ложились спать. Мы ничего не осуждали, не уговаривали друг друга «держаться». Это лишнее, я считаю. Он сходил к Анне Павловне, уговорил её не исключать меня, даже подарил ей шампанское. Она смилостивилась. Иногда я бывал у Риты, приносил её матери апельсины или что–то к чаю. Замаливал грех. А тетя Вера на меня и не сердилась. Она оказалась очень мягкой, доброй женщиной, интересно рассказывала о городах, писателях, вообще о жизни. Наверное, у неё на экскурсиях никто не скучал. Рите повезло с родителями. Очень! А мне с Ритой. … Мама приехала через два месяца. Она втащила в квартиру свои чемоданы, бросила на полку шарф, скинула сапоги. — А! Никита, ты дома? — как будто расстроилась она. — Помоги мне. Чемоданы в комнату отнеси. Я нахмурился, потом отвернулся и ушёл к себе. — Никита! Я кому сказала?! — крикнула мама. — Не знаю. Женю своего позови, — огрызнулся я. — Сынок! Не смей так со мной говорить! Я твоя мама! — оскорбилась она. Мама. По крови, по записи в свидетельстве. Не более… Вечером они с отцом долго ругались на кухне. Мама плакала, просила простить её, потом говорила про отца гадости, обзывала неудачником. — И что же Женя, а, Свет? Не срослось? — спросил папка. — Мы оказались совершенно разными людьми. Я не смогла привыкнуть к его правилам. И дом такой большой, я замучалась убираться. У Евгения там три собаки, одна из них алабай, представляешь?! Псиной пахнет отовсюду. Он позволяет им лежать на кровати. Отвратительно! А такой с виду интеллигентный человек! Это была минутная слабость, ты пойми! Ну… Ну у нас с тобой как–то всё остыло, а я же женщина, Вить, потянуло… Я ошиблась. Ну вас же, мужиков, прощают, если вы ходите «налево»! Давай всё забудем и будем жить дальше. И Никита у нас растет! Он ведь не знает ничего, правда? — Я ему всё рассказал. Он взрослый парень, Света. — Ты с ума сошел! Как же так можно?! — Мать начала ругаться, опять обзывала отца, замахнулась, но папа перехватил её руку. — Я нашел квартиру, перееду. А ты тут… Уж как–то сама… Я решил ехать с отцом. Мама плакала, уговаривала нас остаться. Но мы с отцом уехали. Не знаю, может быть, я не прав, стоило пожалеть мать. Отец без меня бы выжил, а вот она… Но я не захотел быть с ней. Кто–то должен быть виноватым. Хотя, если честно, папа заварил эту кашу много лет назад. Но он же тоже как будто боролся за свое счастье. А получилась жизнь. Такая, какая есть. И я остался с ним… Когда мы с Ритой решили пожениться, я сказал, что хочу, чтобы всё было предельно честно. — Как только ты решишь, что с тебя хватит, просто скажи об этом. Хорошо? — Хорошо! — ответила она. И я ей поверил… У нас двое детей. И мы до сих пор не считаем, что «с нас хватит». Я рад этому. У нас самая лучшая жизнь, потому что настоящая. Вера Петровна устроилась экскурсоводом в краеведческий музей, ведет кружок народных промыслов, летом непременно путешествует на теплоходе по Волге. Тогда, в свои шестнадцать, я сильно испортил ей жизнь. Теперь стараюсь исправить это. Не так давно у меня появился конкурент, некто Фёдор Михайлович. Тоже любит плавать на теплоходе и читать Гиляровского. Хорошо, если у них с Верой Петровной всё получится. Мы с Ритой были бы счастливы. Маму я тоже иногда навещаю. Её не вычеркнуть, не забыть. Она — тоже часть моего существования, его начало. Значит, я не имею права её бросить. Но простить пока не могу. Мне тридцать восемь…

И он подхватывал синюю легковушку, которую Денис подарил мальчику на День рождения, лихо подбрасывал ее в воздух и опускал на пол, тарахтя губами. -Да, сынок, ты молодец! -А Света когда придет? -Скоро, скоро придет. Позанимается и придет. -Хорошо, я ей рисунок нарисовал в садике. Я покажу! И Миша уже мчался к рюкзачку, дергал молнию, стараясь вынуть картинку. -Мама! Мама, помоги! -Иду. Ну, ты опять все сломал. Ну, Миша! Марина устало опустилась на корточки и расстегнула рюкзак. Миша с гордостью показал ей рисунок – на зеленой поляне, рядом с большим, не поместившемся на листе, домом, стоит вся их семья – Марина, ее муж Денис,, Денис, Света и Мишка. Все улыбаются. Марина с цветами, Свете Мишка пририсовал мороженое, а себе с больший зеленый грузовичок. -Красиво, сынок, очень красиво! Обычный день, обычный вечер. И Марина, как обычно, пойдет готовить ужин. Вот только Денис вчера сказал ей, что хочет развестись. Поэтому все в мире теперь не так. Марина уже была однажды замужем. В девятнадцать лет все казалось так просто, казалось, что любовь – это когда чувства обволакивают тебя, и все проблемы решаются моментально, их как будто стирают ластиком, потому что есть же любовь. О ней столько фильмов, и все вокруг, кто влюблен, ходят счастливые, держатся за руки, улыбаются, и дома у них все замечательно… Но все оказалось не так радужно. Была жизнь, которая диктовала свои условия. Кто-то должен был ходить в магазин и готовить, убирать в квартире, платить за коммуналку. Быт дунул на любовь своим пыльным, смрадным дыханием, стало грустно. Тогда Марина поняла разницу между влюбленностью и любовью. Первая любовь, яркая, как метеор, промчавший по небу, оставила лишь черный, выжженный след, фотографии в альбоме и воспоминания, которые частенько гонишь от себя прочь. Ну, их, окаянных! Пусть сгинут в прошлом, пусть не тянут свои цепкие пальцы с сердцу… Но у Марины осталась и Светка, юркая, болтливая и неугомонная девчушка, тискающая на улице кошек и пугающая местных собак своим визгом. На момент развода Свете было шесть. Марина бросила институт, устроилась на работу. Света ходила в садик. «Бывший» платил алименты, как установил суд. Все чин чином, все по закону. Сначала Марине даже нравилось, что она сама себе хозяйка, что добилась того, чтобы после развода получать неплохие деньги. -Ну, а как иначе? – пожимала она плечами. – Мне ребенка на что содержать? -А чего развелись-то? – спрашивали девчонки, когда Марина пришла на встречу выпускников. -Да не нужны мы ему были. Пропадал по целым дням где-то, а мне всю семью тянуть!... И, как обычно, виноват был муж, за что и был наказан повесткой в суд… -Молодец, Марина! Не растерялась! Другие, ведь, так и живут, тянут эту лямку, а давно уже чужие друг другу! – кивали подруги. Только Вика, с которой Марина была знакома с малолетства, качала головой. -Поспешила ты, Мариш, просто нужно было повзрослеть. Света у вас растет. Вроде, говорят, что ребенок все равно больше к матери тянется, да только папа по выходным – это ерунда, а не семья. -Знаешь, что! – Марина отворачивалась, поджимая губы. – Чужую беду руками разведешь! Посмотрим, как у тебя все сложится!... …Света росла, самостоятельно делая уроки, потом включала телевизор и, щелкая кнопками каналов, искала фильмы про красивую жизнь. Отец иногда приходил к ней домой или брал куда-нибудь с собой – в зоопарк, в театр, просто погулять по улицам. Света все понимала, ну, мама с папой больше не вместе, бывает. Вон, у Аньки, у Лены и Машки тоже папы отдельно живут. Норма жизни! А потом в судьбе Марины появился Денис. Это было уже что-то совсем другое. Сильное, серьезное. Денис не спешил, красиво ухаживал, а когда пришел к Марине домой в первый раз, принес подарки для Светы. Ей тогда было двенадцать. -Света, познакомься, пожалуйста, это дядя Денис. -Здравствуйте, Светлана! Это вам! – Денис протянул девочке пакет. -Что это? – Света посмотрела внутрь. -Я знаю, что ты любишь рисовать, но не знал, что выбрать, поэтому набрал всего понемногу. Кисти, холсты, краски в аккуратных, ярких тюбиках. Света благодарно кивнула. -Мама! Это же те самые! Ну, краски! Помнишь, я тебе в магазине показывала! Спасибо! -Ой, Денис, они такие дорогие, зачем ты?... Мужчина только махнул рукой. -Знаешь, - потом все же пояснил он. – Если уж покупать, то хорошее. И так было во всем. Сломался у Марины утюг, Денис купил самый хороший, легкий, с паром. Нужны были Свете зимние сапоги, Денис повез их в магазин, заставил перемерить много пар обуви, какие-то сам отставлял, пристально рассмотрев мех, какие-то не нравились самой девочке. -Денис, не нужно. Я куплю все сама, - Марина недовольно нахмурилась. -Не мешай! – отмахнулся мужчина. И вот уже новенькие сапожки, кожаные, высокие, с пряжками по бокам, легли в коробку, приятно пахнув на Светлану кремом для обуви. -Носите на здоровье! – кассир улыбнулась и протянула чек. Марина хотела, было, взять его сама, но Денис ловко выхватил листик, скомкал и выбросил в урну. -Знаешь, - уже потом, вечером, когда Света ушла к подруге, сказала Марина. – Не надо за меня платить. -Почему? -Ну, ты же не Светкин папа, не муж мне. Зачем тебе лишние траты! Я откладывала ей на ботинки, у меня есть деньги. И алименты есть. Денис помолчал. Марина даже испугалась, что обидела его. -Тогда, - мужчина спокойно пожал плечами. – Тогда я стану твоим мужем. Ты согласна?... Через месяц Марина снова вышла замуж. Снова была свадьба, гости, тосты, пожелания счастья и подарки. Марина купила новое платье. То, первое, связанное с несчастным браком, она давно продала. -За молодых! – кричали подруги. -Горько! – вторили им родственники. Денис жарко, не стесняясь, целовал Марину в губы. Сегодня был их праздник, а дальше – будь что будет. Счастливая Света, которой Денис очень нравился, потому что всегда внимательно рассматривал ее рисунки и честно говорил о том, что в них хорошо, а что нет, от души веселилась на празднике. Возможно, она не смотрела на маминого жениха, как на своего нового отца. Уж очень взрослой она была для такого наивного, легкого решения, но, во всяком случае, была не против нового родственника. И потекла, заструилась между пальцев семейная жизнь. Марина иногда сравнивала себя тогдашнюю, молодую, прыгнувшую замуж сразу со студенческой скамьи, и себя сегодняшнюю, уже успокоившуюся, самостоятельную, гордо смотрящую на нового супруга, потому что ничем ему не обязана, может сама о себе позаботиться, но готова дать Денису возможность стать главой ее семьи. -Марин, - дождавшись, когда Света уйдет в свою комнату, Денис наклонился и обнял жену за плечи. – А я ребенка хочу. Давай, а? -Ну, у нас Светик есть. Ее надо на ноги поставить… Марина скептически поджала губы. Ей было абсолютно достаточно одного ребенка. К счастью, прошли бессонные ночи, когда Светка болела, когда надоедливый отит заставил женщину взять больничный и сидеть с больной дочерью дома, когда вычесывали вшей, которых Света принесла из школы…Девочка выросла, ее стало как бы меньше в самой жизни матери. Марина могла заняться собой, мужем, их общим временем для счастливого бытия. -Светка молодчина. Такая красавица, умница! Но я хочу общего ребенка, твоего и моего. Марин, у меня нет своих детей. Мне тридцать восемь, я хочу свою семью, с моими детьми тоже! Неужели, это так трудно понять? Он отчего-то завелся, начал злиться, резко отставил чашку с чаем. Напиток выплеснулся на новую скатерть, разлившись в чудное, похожее на раздавленную бабочку, пятно. -Ну, что ты сделал? Зачем скатерть испортил, теперь надо стирать! Ты тут вообще на меня не кричи! Не у себя… Тут она осеклась. Денис резко встал и ушел с кухни, так и не попробовав сахарные рогалики, которые Марина старательно пекла к ужину… …-А я тебе говорил! – друг Дениса, Игорь, поднял вверх указательный палец. – Ты при ней, как приблудная собака. Она тебя приютила, со съемной квартиры к себе забрала, хорошая, добрая. А ты ей за это подарки, продукты, ты при ней. -Брось! – Денис поморщился. – Какая разница, кто где живет? Вряд ли она согласилась бы переехать в мою, съемную. И Свете неудобно в школу ездить, и свое жилье всегда хорошо… -А не ради ли этого ты на ней и женился? – прищурился Игорь. – Все-таки ты у нас из Читы, в Москве нужно за что-то зацепиться. Нет, ты не думай, я так не считаю. А она, может, нет-нет, да и решит…А ты тут еще с ребенком… - Не знаю, - Денис сделал большой глоток из стоящего рядом бокала. – Не знаю. Мы как-то вопрос детей не обсуждали до свадьбы. Я думал, это не проблема… Игорь только поцокал языком. Он сам, дважды разведенный, решил, что ему приятнее всего жить холостяком. Ведь столько девушек хороших, ведь столько ласковых имен… Так зачем связывать себя с одной, да и вообще, связывать себя, а уж тем более мечтать о детях?... …Но Мишка появился не спросив Марину, хочет она того или нет. -И на старуху бывает проруха, - вздохнула женщина, выходя из отдела кадров. Она до последнего не хотела оформлять декретный отпуск, не хотела запирать себя в квартире, а потом, вытаскивая тяжелую коляску из подъезда, уныло смотреть на спешащих куда-то девушек, отворачиваться от зеркала, потому что талию опять разнесло. Вот со Светой Марина пополнела на четыре килограмма, округлилась так, что противно было смотреть на себя… И опять… А Мишка, родившись, серьезно, внимательно посмотрел на мать, зачмокал красными губами и уснул. Его жизнь только начиналась, и ему было абсолютно все равно, каких размеров будет его мама. Так он и появился, «общий» ребенок. Не на половину, не на кусочек, а полностью общий. -Ну, поздравляйте меня, ребята! Сын родился! – Денис, бросив все дела, звонил друзьям, маме в Читу, двоюродному брату в Омск. – Сын, говорю, родился! Родной, кровиночка, плоть от плоти, с такими же, как у Дениса, ушами. Даже родинка там же, на правом бедре, чуть повыше коленки, как у отца… Теперь, когда Денис встречался с кем-то, кто еще не знал о том, что он женился, мужчина с гордостью рассказывал, что у них с Мариной уже есть дети. Девочка-то от первого брака, а вот сын «общий». Как будто игрушки делил на те, что Марина принесла в их супружескую жизнь, и те, что подарили им на двоих. Света к младшему брату привязалась, с удовольствием сюсюкала с ним, гуляла. Он бы ее, до самого последнего ноготка, до пушистой макушки. Светка первая заметила, что у орущего по ночам Мишки вылез первый зуб, первая увидела, как он, лопоча что-то, встал на пухлые, крепкие ножки и сделал шаг вперед, упал, удивленный от самого себя и захохотал, смотря на старшую сестру. А Марина в это время что-то опять выговаривала мужу на кухне. То ли не купил картошки, то ли не пришел вовремя, и запись в парикмахерскую у жены сорвалась. Обычная жизнь, обычный вечер, обычная жизнь. -Марин, нам нужно поговорить, - Денис сразу заметил, как спина жены напряглась, выпрямилась. – Марин, я, понимаешь, я.. -Ну, не тяни! – обернулась Марина и ударилась локтем о дверцу шкафчика. Ее давно стало раздражать, что Денис мямлит, забывая, о чем начал говорить, отвлекается, постоянно тыкая пальцами в телефон. -Марин, я думаю на развод подать. Вот так как-то… И замолчал, отвернувшись к окну. Марина хотела что-то сказать, уже открыла рот, но тут губы задрожали, брови, взлетевшие, было, вверх, опустились, превратив лицо женщины в грустную маску Пьеро. Денис услышал, как хлопнула дверь комнаты, сдавленные Маринкины всхлипы. -Как он может, Вик?! Ну, что ж они все такие?! Я ему ребенка родила, просил – получил, и что теперь? Мне опять одной растить, А он налегке уйдет? -Подожди, Марин. А что случилось-то? Есть кто-то у него? Поссорились вы, наверное, просто, он потом обязательно передумает! -Есть. Я видела их вместе. Она работает то ли в его офисе, то ли рядом. Конечно, молодую себе нашел. А у меня живот висит, морщины, вон, на лице. А это все после Мишки! Если бы не эта беременность, я бы красавицей была! -Марина, замолчи! Мишка у тебя самый хороший, такой ласковый, умненький! Гордиться надо таким пареньком! -Ну, да. Сначала вот рожаешь им таких, общих, чтобы семья у них была, а потом они все равно уходят! Нет, дудки, я ему устрою веселую жизнь! -Марина, что ты придумала? Подожди, глупая! -Все, извини, мне надо идти, Мишку купать. Марина бросила трубку. -Развестись, значит? Хорошо. Тогда слушай меня внимательно! – она говорила громко, почти кричала. -Давай потише, дети услышат! -Дети? Да какое тебе до них дело? Ты же уходишь, вот и пусть слушают, какой у них папочка! Так вот, если подашь на развод, Мишу забирай с собой. Я одна двоих не потяну. Даже если ты мне свои гроши платить будешь. Ты хотел сына, так и расти его сам. Воспитай, как мужчину. Только настоящего, а не такого, как ты! Света, естественно, остается со мной, ты ей никто. Мы проживем. -Но, Марин, любой суд оставит ребенка с матерью! Зачем ты так? Миша еще маленький, он будет скучать! -Ничего, с судом, - тут она наклонилась над мужем и зло взглянула ему в глаза. – С судом я договорюсь… А Миша любит папу тоже. И новую маму, тетеньку с крашеными кудрями, тоже полюбит. Или тетенька не хочет нянчиться с твоим ребенком? Может, тоже «общих» хочет? Ну, это вы там сами решите. -Марина, перестань! Я просто хотел с тобой поговорить… -Уходи. Не о чем нам говорить. Денис быстро собрался и вышел из квартиры. Света видела, как это сделал однажды отец. Теперь отчим. А еще она слышала, как Марина ловко разделила детей. Мишку заберут, увезут, он будет расти без Светы… -Давай играть! – услышала девочка за спиной. – Что ты там смотришь? Я тоже хочу! – мальчик подставил к окну стул, взобрался на него. – Ой, папа поехал. Папа, папа, пока! Машина моргнула фарами и скрылась за поворотом… …-А что ты переживаешь? – Игорь насыпал в кружку кофе и плеснул кипятка. – И забирай пацана. А что такого? Есть сады, няньки. А Марине это все еще аукнется. Я тебе сейчас все расскажу! Подай на развод, заодно и на алименты. Пусть на работу к ней придет бумажка, что такая-то отказалась от своего ребенка и должна перечислять деньги на его содержание. Позор! Местные кумушки сразу же заклеймят ее, кукушкой сделают. Потом, разрешаешь ей видеться с ребенком, но редко, лучше вечером, а еще лучше, когда у Мишки куча кружков. Пусть он будет уставший, капризный. Тогда говори, что это она на него плохо влияет. Непутевая мать, и все тут! И сыну каждый раз рассказывай, как мама денег на него жалеет, как его видеть не хочет. Ну, усвоил? А то ребенка она подкинуть собралась. Ишь, ты! -Игорь, да я не хочу! -Чего? -Не хочу, чтобы Мише было плохо, не хочу подлостей. Я просто хочу мирно разойтись. Я встретил другого человека, я понял, что ошибся тогда, с Мариной. Ну, она же тоже раньше разводилась, это нормально, это жизнь. Просто Аня, она пока не готова жить еще и с ребенком. Нам нужно притетерться друг к другу… -Ага, а потом «общего» родите, ну, Мишка полюбит его, - Игорь, потянувшись к радио, сделал звук громче и стал раскачиваться под музыку, закрыв глаза… Денис помотал головой, как будто споря с сам собой, и ушел. -Дверь прикрой, чтоб не хлопала! – крикнул ему вдогонку Игорь… …-Ань, я сказал ей. Она разозлилась, Мишу велела забирать. Говорит, так на суде при разводе и скажет, что он со мной должен жить. Анна, в красивом платье, купленном специально для встреч с Денисом, нахмурилась. -Нет, так нехорошо. Дети должны с мамами жить. Какая же из нее мать, если она своего ребенка вот так отдает! Ужас какой! -Ань, ну, может, и хорошо? Будет у нас Мишка, ты его полюбишь. И он тебя тоже, ведь ты хорошая! – мужчина привлек Аню к себе. – Может, так надо? Аня отвернулась. -Нет, это слишком быстро. И, потом… - она замялась. – Я думала, у нас свои детки будут… …«Свои», «твои», «общие» - слова круговоротом крутились в голове, Денис ворочался, вспугивая сон. -Нет, это дико! – уговаривал он себя. – Просто дико! Но что именно, объяснить себе не мог… …-Миша! Миша, вставай! – Света одной рукой тормошила брата, а другой складывала вещи в рюкзак. – Вставай, поехали! -Куда? – мальчик сонно сел на кровати, зевая и потягиваясь. – Где мама? -На работе. Поехали к деду. -Зачем? -В гости! У деда День Рождения. -Правда? Сами поедем к дедушке? – Миша обрадовался. Денисов отец, Петр Андреевич, был первоклассным дедом. Уж он-то не делил внуков на «общих» и «половинчатых», в равной степени ругал и ласково трепал по макушке обоих. Вот у кого будет хорошо! Света наспех разогрела Мише кашу, поела сама, сгребла грязную посуду и сложила ее в раковину, схватила куртки и потащила брата на улицу. Воробьи, налипшие на кустах сирени, сварливо поднялись в воздух, вспугнутые двумя беглецами, спешащими на автобус… …-Вы что здесь? – дед Петр удивленно распахнул дверь. – Где родители? -Разводятся, - просто ответила Светлана и, чмокнув деда в подставленную щеку, потянула брата в квартиру. – Мы у тебя поживем пока? А то мама решила, что Мишка с папой уедет, а я с ней останусь. -Как? Да что такое ты говоришь? – Петр Андреевич, поглаживая усы, развесил куртки на вешалке и пошел на кухню ставить чайник. – Ладно, разберемся… …-Денис! Денис, ну, что ты так долго не отвечаешь?! Дети пропали! – Марина металась по квартире, как будто Света и Миша могли, как бусинки, закатиться под мебель, и их нужно просто оттуда вымести. -Что значит пропали? Сегодня суббота, ты должна была с ними быть! Уже пол-одиннадцатого вечера! -Я должна? А ты? Меня на работу попросили выйти. Я звоню Светке на сотовый, а он тут, на столе, лежит. Вещей детских нет некоторых, документов… Это ты их увез, да? Зачем ты меня мучаешь?! – она сорвалась на визг. -Никого я не забирал. Ты в полицию звонила? Подругам Светиным? Во дворе смотрела? -Везде я уже все смотрела, звонила, искала. Нет их нигде. Что мне делать, Денис? Что мне делать?! Мужчина почувствовал, как к сердцу подбирается страх. Руки затряслись. -Так, ладно, я сейчас приеду, - буркнул он и выбежал из квартиры. Аня, толком ничего не поняв из его возгласов, пожала плечами и захлопнула дверь. Весенний вечер, теплый, пронизанный терпким, густым ароматом цветущей черемухи, обволакивал и дурманил. Но Денис ничего этого не замечал. Он обошел все площадки, раздобыл адреса Светиных подруг и зашел к ним, но родители только разводили руками. Девочка у них не появлялась. -Надо идти в полицию! – Денис схватил Марину за руку и потащил. -Это все из-за тебя! – шептала она. – Из-за тебя! -Замолчи, потом разберемся! – оборвал он ее шипение. – Оба хороши. Когда супруги уже подходили к полицейскому участку, зазвонил сотовый Дениса. -Сынок, не спишь еще? -Нет, у нас дети пропали. Маринка на работу ушла, вечером вернулась, а их нет. Мы в полицию идем. Я тебе потом перезв… -Не надо полиции. Дети ваши приехали ко мне. Они оказались умнее вас обоих. И роднее. Ну, об этом при встрече. Приезжайте, если совесть позволит, - закончил Петр Андреевич. -Ну? Что ты молчишь? Ну? – Марина дернула мужа за руку. -Они у деда. Говорит, сами приехали… …В гостиной, как и много лет до этого, тикали часы. Красивые, в виде домика со свисающими вниз шишками, с кукушкой, что навеки заперлась в своем гнездышке, они висели здесь как будто вечность. Они видели все – радость и печаль, свадьбы и прощания, видели, как ссорятся и мирятся глупые люди, растрачивая минуты, словно просыпавшиеся из кормушки зернышки. -Значит так, - Петр Андреевич, посадив Марину и Дениса на диван, сел напротив них. – Вы там уж как хотите, а я детей разлучать не позволю. Они, в отличие от вас, родные друг другу. Устроили какую-то чехарду, то с одним живете, то с другим, везде обзаводитесь детьми, а потом тащите их дальше. Подумаешь, они же ваши, значит, должны жить, как вы скажете. Да? Он строго взглянул на супругов. --А они тоже люди. Маленькие, наивные, но помудрее вас будут! Вы в любовь только играете, как я понял. А они ею живут. И не позволю я рвать их души. Вы как хотите, расходитесь, женитесь, рожайте себе новых, «общих», я всех приму, но разлучать детишек не дам! Он ударил кулаком по столу. Марина вздрогнула, Денис хотел, было, что-то сказать, но осекся. -Так я же это просто так сказала, - тихо прошептала Марина. – Ну, про Мишу. Я думала, что Денис испугается, передумает уходить… -Нет, кукушка ты. И ты, сынок, не лучше. Идите с глаз моих! – прикрикнул дед. – Света и Миша пока у меня поживут. Как разведетесь, приходите навестить. Светлана, стоя у тонкой стены, слышала каждый звук. По ее щекам катились крупные, горячие слезы. Она и не знала, что можно так плакать. Что теперь будет, что решат эти взрослые? Страшно, горько… Света на цыпочках подошла к Мишиной кровати и погладила брата по голове. Тот улыбнулся во сне и повернулся на другой бок… ...-Марин, - после долгого молчания, наконец, сказал Денис. – Может, и правда, дети оказались умнее нас? Может, не поздно еще все исправить? Попробуем пожить вместе, обсудим все. Ведь отец детей и правда не отдаст! Я его знаю! -Не имеет права. Я их мать! – Марина снова разозлилась, но потом осеклась. Она нервно сжимала и разжимала руки, вздыхала и кусала губы. – Как я могу с тобой опять жить, если ты с другой мне изменял? Как? -Я не знаю, Марин. Не знаю, получится ли у нас. Но дети помогут, наверное. Наши дети, Маринка, твои и мои. Без дележки и скандалов… …Через две недели дети вернулись домой. Петр Андреевич строго похлопал сына по плечу. -Смотри у меня, если будете опять чудить, мигом внуков к себе заберу! – сказал он и ушел. Света и Михаил стояли и махали деду с балкона. Кажется, все стало налаживаться. Денис и Марина попробуют, они будут очень стараться сохранить свое гнездо... Но Света потом будет еще долго пугаться, когда родители ругаются, боясь, что они снова начнут делить между собой своих детей…

Он усмехнулся. Криво, безрадостно. — Ну да. Все делаем с умом. Даже разваливаемся культурно. В кабинете повисла тишина. Секретарь за столом листала бумаги, делая вид, что не слышит. — Если все указано верно, подписывайте, — сказала она наконец, бесцветным голосом. Они подписали. Почти синхронно. — У вас есть время, чтобы передумать. — Добавила секретарь. Валя поднялась первой. Пальто накинула резко, как будто сбрасывала с себя прошлое. На улице было пасмурно, воздух был густой, как перед грозой. — И все? — Федор остановился на ступеньках. — А что ты хочешь? — Не знаю. Ты стоишь, как будто после визита к стоматологу вышла на улицу. — Как остроумно, если не знать, что ты был моим лечащим стоматологом все эти годы. — Рассмеялась Валентина. — Меня всегда заботила твоя улыбка. — Ответил Федор. Фраза получилась двусмысленной. — Поскольку я сегодня без машины, то пойдем на остановку. — Можно было заказать такси. — Так не интересно. Мне нравится, как ты бурчишь. Да и времени вместе проведем больше. Валя фыркнула, но ничего отвечать не стала. В ожидании автобуса стояли, как чужие, которым вдруг стало нечего обсуждать. Домой вернулись быстро. Не было пробок. Входная дверь скрипнула, как всегда. Федор прошел вперед, привычно бросил ключи на маленький столик в прихожей. — Чай будешь? — спросила Валя. — Давай, — кивнул он, снимая куртку. Валентина наливала воду в чайник, Федя сел за стол и взял в руки газету. Все происходило так, как будто ничего не случилось. — Я составила список, — сказала она, доставая кружки и ставя на стол. — Какой? — По вещам. Ну, кто что забирает. Он приподнял брови. — Так сразу? — А зачем тянуть? Она вышла из кухни и вернулась с бумагой. Аккуратно разложила перед мужем листы. Федор читал списки, пока Валя заваривала чай. Новый комод, посуда, статуэтки, вазы - ей. Кресло, диван, инструменты, медицинские справочники - ему. Холодильник остается в квартире, пусть решает дочь. Книги поделят по алфавиту. Федор, еще раз пробежав глазами по спискам, присвистнул. — Кофемолка? — спросил он, уставившись в строчку. — Моя. Она от моей матери. — Серьезно? Мы же вместе покупали, когда первый раз решили слетать в другую страну. Ты знала, как я люблю кофе и сделала тогда мне подарок. — Я уже забыла.Тогда пусть будет твоя. Мне она не нужна. Он смотрел на нее, будто видел впервые. Она стояла с чашкой, спокойно, сдержанно, и что-то в этой ровности его раздражало. — Ты хочешь все сделать правильно, да? По-честному. Только вот честно было бы сесть и поговорить. А эти вот списки… В конце концов мы не улицу делим, а... жизнь получается. — Мы говорим. Сейчас. — Это не разговор. Это дележка. — Оставь себе кофемолку, Федь. Хочешь? И все остальное забирай. Он взял чашку, которую подала ему жена, сделал глоток. — А зачем? Мне ничего не нужно. Могла бы не составлять никаких списков. Сама знаешь, что все тебе отдам. Она не ответила. Только повернулась и вышла из кухни. Тихо, почти бесшумно. Как и последние годы. Федор остался на кухне. Допил чай, поставил чашку в раковину, не сполоснув. Открыл дверцу буфета. Взял банку с гречкой. Закрыл. Открыл снова, поставил обратно. Нервничал, места себе не находил, делая бесполезные движения. Сегодня даже газету читать не хотелось. Обычно за чтением новостей он забывал про все проблемы. На полке, за чайными коробками, он вдруг увидел старую чашку. Белую, с облупленным золотым кантом, с которой Валентина когда-то пила кофе по утрам. Он хранил ее, хотя чашка давно была треснута. Она когда-то сказала: «Не выбрасывай. Вещи, которые пережили трещины, становятся крепче». Он тогда не понял, что она имеет в виду, потому что в ее фразе не было логики. А сейчас смысл дошел и стало только хуже. Федор сел обратно за стол. Было обидно. Не на нее, не на себя. На то, что все это как будто уже было решено, без него. Вечером позвонила дочь. Ее голос был сухим и сдержанным. — Привет, пап. Вы обещали посидеть завтра с внуком. Все в силе? Мама сказала, вы подали заявление? — Да, — коротко ответил он. — Все в силе. — Это шутка? Про развод… — Нет. — Пап, вы вместе сорок лет. У вас даже в паспорте уже все стерлось. — Дочь тяжело вздохнула. Вы не обязаны быть счастливыми каждый день, но это же не повод... А может, вы просто не пробовали по-настоящему поговорить? Как люди, которые когда-то друг друга выбирали. А не как соседи. Федор молчал, не знал, что ответить. Дочь продолжила: — Я не лезу, — добавила она тише. — Просто... больно. Все это... Вы для меня были примером счастливой семейной жизни. — Нам тоже больно, — сказал он. — Видимо пример оказался дурным. Поздно вечером они снова оказались на кухне. Валя приготовила ужин. Ели молча. — Соль там. — Угу. Спасибо. Федор посолил суп, но почти не ел. Было вкусно, как всегда. Но аппетита совсем не было. — Я на следующей неделе иду к терапевту, — тихо сказала Валя. — Что-то случилось? — Нет. Просто давно надо было. Он кивнул. Но не спросил зачем, что болит, что тревожит. Не из равнодушия. Из привычки. — Еще я хочу пойти на танцы. Женщина из соседнего подъезда пригласила. Для таких, как мы. Кому уже за пятьдесят. — Танцы? — Да. Пауза. Он пожал плечами. — Хорошо. Почему бы и нет. Валентина положила ложку. Посмотрела на него внимательно. — Раньше ты бы хотя бы спросил, что за танцы. Или с кем. Или пошел бы со мной. Он смотрел в тарелку. — Раньше... мы были другими. — Да. А теперь я сама себе и муж, и собеседник, и зритель. В этом и проблема. Он закрыл глаза на секунду. Хотел возразить. Не смог. Она была права. Он не ложился спать сразу. Валентина ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Как будто это уже не их общая спальня, а ее личная территория, куда входить не положено. Федор остался на кухне. Он открыл окно. Вспомнилась зима. Первая зима после свадьбы. Они тогда переехали в свою квартиру. Подарок родителей. Все праздники тогда смотрели фильмы, дрались подушками, ели мандарины на кухне, еще без мебели. И смеялись потому что все было впереди. Вспомнилась и поездка на автобусе в Тверь. Она задремала на его плече, а он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Он тогда думал: «Так будет всегда. Я буду нужен». А потом... Он не мог сказать, когда именно это исчезло. Не одним днем, не одним поступком. Это было как медленное выветривание, сначала перестаешь держаться за руку, потом смотреть в глаза и спрашивать: «А что ты хочешь на день рождения?», «А как ты себя чувствуешь?», «Как проведем выходные?» Он открыл глаза. Кухня та же. Стены те же. И он тот же, только никто больше не ждет, что он что-то решит. Валентине в ту ночь тоже не спалось. Она выключила свет, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку и замерла. Подушка пахла стиральным порошком, чуть-чуть мужским одеколоном, которым Федор пользовался десятилетиями. Он всегда пах одинаково и этот запах уже стал для нее родным. Сначала в воспоминаниях всплыла совсем мелочь: как он поднимался на пятый этаж пешком, потому что лифт сломался с ёлкой под мышкой, проклиная всех на свете, но улыбаясь, как дуpак. — Неси звезду и игрушки! — крикнул он тогда, задыхаясь. — Я больше не полезу! Поставим ёлку прям в подъезде. Будем праздник отмечать тут. Потом как он однажды приготовил борщ. По книге, которую купил в магазине. Борщ получился вкусным, хоть и был пересоленный. — Это я сам! Почти без убийств. — Улыбался Федя, как школьник. А потом... их первый вечер на даче. Без света. С одной единственной лампой. Они тогда только ее купили. Мебель там была старая, занавески — временные. Валентина очень боялась мышей, а он сказал: — Смотри, если мышь выйдет она будет нашей первой гостьей. Назовем ее Графиней. — Почему Графиней? — Чтобы она внушала уважение. Вдруг заведется навсегда. Как представлять ее родственникам? Она тогда смеялась, как девочка. Долго. До слез. Никак не могла остановиться. И вдруг ей стало больно. Не из-за того, что все кончилось, а из-за того, что когда-то было так хорошо. Она вздохнула, натянула одеяло до подбородка, но уснуть так и не смогла. *** На утро Федя оказался на кухне раньше нее. Варил яйца. Валентина вошла в халате, взглянула на кастрюлю, приподняла бровь. — Яйца? — Ага. — Ты ведь их терпеть не можешь. Он пожал плечами. — Захотелось. Вдруг вкус изменился за ночь. — Или ты. Чудеса в кастрюле. Он усмехнулся. — А ты чего злая? Плохо спалось? — Отлично. Потому что теперь я встаю без ощущения, что обязана кого-то кормить. — Ну так и не корми. Теперь у нас свобода. Равноправие. Она подошла к холодильнику. — Интересно, ты это равноправие заметишь, когда тебе придется самому штопать носки. — Не ношу штопаные. Выкину. Куплю новые. — Вот, вот. Выкидываем и все. Удобно. Не чинить, не беречь. — Сейчас ты про носки или про нас? — А что, разница есть? — Все у нас, значит, плохо потому, что я яйца не те варю и носки не штопаю. Логика гениальная. — Нет. Все плохо потому, что ты разучился спрашивать, как у меня дела. А как у тебя. — А ты пробовала рассказать? Или, как всегда, ждала, что я сам догадаюсь? — Да! Я ждала! Он устало усмехнулся. Она посмотрела на него с тоской и промолчала. — Дочь вчера просила приехать посидеть с внуком. — Наконец-то нарушил тишину Федя. — Я помню. Мы возьмем фрукты или вперед ногами с пустыми руками? — буркнула Валентина, захлопывая холодильник. — Я думал, ты уже все предусмотрела. — Ну да, как всегда. Я планирую, ты едешь пассажиром. — А я думал, мы разводимся. Захочешь поехать одна. Зачем совместные визиты к внуку? — Мы не умерли же. Внук общий. — С укором в голосе сказала Валя. Машина стояла у подъезда, покрытая желтой пыльцой и разводами. Федор протер лобовое рукой. — Хоть бы раз ты сказала: «Спасибо, что везешь». Или: «Хорошо, что не забыл». — Спасибо, что не забыл. — Неискренне. — А ты попробуй воспринять как есть. Они ехали молча первые двадцать минут. Радио служило фоном. Дорога была почти пустой. Валентина смотрела в окно, Федя смотрел вперед. — А он уже говорит «дедушка», — сказала вдруг Валя. — Не «деде», не «да-да». — Правда? Она кивнула. —Дочь позавчера рассказала. Они замолчали. На обочине мелькнул старый киоск. Сейчас он был закрыт, но когда-то они там покупали мороженое. В молодости. Вместе. Он проехал мимо, потом вдруг сказал: — Помнишь, ты там уронила стакан, и я тебе свой отдал. — Нет. — Ты врешь. Ты его доела, а потом сказала: «Хорошие мужчины делятся мороженым». — Умная была женщина. Где она теперь? Он не ответил. И не нужно было. Потому что в тот момент они оба вспомнили, что не всегда были такими, как сейчас. *** Дочь встретила их с внуком на руках. Передала матери. Валентина, подхватив его, поцеловала в щеку. Тот хихикнул, ткнулся в ее плечо. — Бааабааа! — Закричал он. — Кто тебя так научил орать? Ты ж почти профессор! — А это кто? Это кто такой серьезный? — Федя дотронулся пальцем до носа внука, и тот рассмеялся. — Дедааааа! — Вот. Это я понимаю. Дочь дала указания и ушла по своим делам. Валя с Федей остались сидеть с мальчиком. Когда внук уснул, они остались вдвоем в тишине. На кухне. Опять кухня. Только не их. — Он на тебя смотрит, как будто ты центр Вселенной, — сказал Федор, тихо. Валентина кивнула. — Это все потому, что я смотрю на него так же. Он поставил чашку, сел рядом. — Когда мы были моложе, мне казалось, что у нас будет пятеро таких. Она усмехнулась. — Ты едва с одной справлялся. — Ну, да. Но я хотел. Очень старался. Хотел быть нужным. — Ты и был. Знаешь, он сегодня сказал: «Дед любит бабу». — Что? — «Дед любит бабу». Видимо, услышал где-то. Я сначала не знала, что ответить. — И что ты сказала? Валентина вздохнула. — Сказала: «Иногда да. Иногда забывает». Он долго смотрел в кружку. Потом поднял глаза. — Я не забыл. Они уехали обратно поздно вечером. Радио молчало. Ни один из них не включил. Валентина смотрела в окно. Рука лежала на колене. — Завтра, если хочешь, можешь остаться в спальне, — сказала она вдруг. — Мне не мешает. На диване спать, наверное, не очень удобно. — Спасибо. Я подумаю. — Подумай. Не спеши. Мы уже достаточно наспешились в своей жизни. Он кивнул. Из машины он вышел первым, обошел ее, и открыл ей дверь. Как раньше. Она усмехнулась. — Старая школа? — Нет. Просто вспомнил, что это приятно. — Угу. Тебе или мне? — Оказывается обоим. Дома она поставила чайник. Он молча вынул две кружки. — Зеленый? — Пусть будет зеленый. — С медом? — С медом. Они сидели в кухне, как когда-то. За столом, не напротив, а рядом. За окном по подоконнику скользил дождь — легкий, весенний. — Я все еще не знаю, что с нами, — сказала она. — Но пока ты рядом, можно подождать. Он посмотрел на нее. — Я готов. Подождать. Поговорить. Постоять на сквозняке, если нужно. Только бы не по одиночке. Она не ответила. Только чуть сжала его руку на столе. На следующий день он опять проснулся раньше. Тишина в квартире была особенной. Он тихо зашел на кухню, налил воду в чайник, потом задумался и полез в шкаф за сковородкой. Приготовил яичницу. Он никогда ее не любил, но когда-то жарил для нее. Когда Валентина вышла в халате, с растрепанными волосами, сонная. Федя уже ставил тарелки на стол. — Это что? — она прищурилась. — Завтрак. — Ты же не ешь яйца. — А ты ешь. У меня возникает чувство дежавю. Мы вчера это обсуждали. Она села за стол. Вчера отказалась от яиц, сегодня решила не вредничать. — Ты забыл посолить. — Специально. Хотел, чтобы ты хоть что-то исправила сегодня. И, конечно же, чтобы у тебя появился повод поворчать. Она усмехнулась. — Молодец. Планируешь весь день быть таким обаятельным? — Нет. Это хитрый план, чтобы усыпить твою бдительность. Когда Валентина доела яичницу, вдруг неожиданно сказала: — Я подумала… Может, пока не торопиться с разводом? Просто… пожить. Врозь, но не врозь. Он кивнул. — Как будто мы на каникулах. От брака. — Или в санатории. — Без путевки. — С минимальной культурной программой. Валентина засмеялась. Взяла со стола грязные тарелки и положила в раковину. — Давай куда-нибудь съездим. Не к кому-то. Не из вежливости. Просто вдвоем. — Предложила она. Он не обернулся, но губы его дрогнули. — Я всегда хотел показать тебе Байкал. Помнишь, говорил? — Помню. Когда ты о нем говорил, то еще не умел бронировать билеты. — А теперь умею. Она развернулась к нему. — Только, Федор… если опять все пойдет не так, мы остановимся. Мы не обязаны… —Согласен. Не обязаны. Но честно? Я не хочу разрушать то, что есть. Глупостью было подавать на развод. Валя кивнула. И в этом кивке было гораздо больше любви, чем в десятках "Я тебя люблю" в их молодости. — Сходишь в магазин за капустой? — Домыв посуду, спросила Валя. — Хочу сегодня приготовить голубцы. — Ты же их не любишь. — Но их любишь ты.

Чай, уж не так и дорого ее-то окно будет– маленькое же. Одна ведь она. И работу пока не найдет. Хотя..., – мать задумалась, как бы засомневалась, – Соседи говорят – не больно-то помощи она рада. Не знаю... – Старушка что ли? – Не-ет, что ты. Девчушка, можно сказать. Хромоногая она. Мать ее померла вот недавно, жили на ее пенсию, болела мать-то, лежала уж. Может и помнишь ты – Софья, красивая такая женщина была. Почему-то мать считала, что Андрей должен был помнить тут всех. Но он уж давным давно из станицы уехал, появлялся тут редко, лишь по необходимости. Помнил он мало кого. – Не помню, мам. – А стекло-то уж давно фанерой у них закрыто зимой. Софья ведь, не выходя из дому, прожила несколько лет. Таське двенадцать было, когда она слегла, – мать вздохнула, – Мы все помогали. Всё сама девчонка. И пироги печет, и за хозяйством... До восьмого класса худо-бедно ходила ещё в школу. Ей бы работу сейчас... А где, инвалиду-то? Андрей ездил сюда не часто. Ездил – по обязанности. Матери окна сменил давно в доме, с ремонтом помогал. Но не своими руками, конечно, нанимал... Когда-то и они с другом Мишкой просто уехали отсюда в город, снимали комнату у старушки нанимались на любые работы. Стояла задача – выжить, устроиться в городе. И, чего скрывать, когда познакомился Андрей с Лизой, когда начинали они семейную жизнь, искренне радовался, что есть у нее свое жилье. Тогда с Мишкой, можно сказать, случайно начали раскручивать они свой бизнес. Глобальных планов не было, но когда дело пошло совсем неплохо, пришел и вкус денег. Буквально за четыре года они вдруг стали владельцами оконного бизнеса. Тогда, в начале двухтысячных, эта мода на пластиковые окна сделала их довольно обеспеченными людьми. Мишка женат не был, их райцентра ему уже было мало, и он перебрался в Подмосковье. Андрей тоже переехал с семьёй в Краснодар, но оконный бизнес его процветал по всему региону. Росла дочка. Больше детей жена не хотела. Прожили они почти десять лет, и разошлись по обоюдному согласию. Расстройства от развода не почувствовали – стали к тому времени чужими людьми. Лишь мать Андрея переживала о разводе, но и она со временем успокоилась. С внучкой и со снохой перезванивалась. Милена, дочка Андрея, пока была поменьше, приезжала к бабушке в гости. – Как ты один-то, Андрюш? – переживала мать, – Ведь и покушать приготовить некому. – Мам, я имею возможность и уборку заказать, и в кафе покушать. Не переживай. Есть ведь и доставка... Ехать сюда специально, чтоб ставить бесплатно кому-то чужому окна, Андрей совсем не хотел. – Мам, это ж... Специальная машина нужна, а тут расстояние, время, замеры... – Понятно, – мать вздохнула, в общем-то, понимая сына, – Ладно, я так просто спросила. Думаю – мало ли... Андрей сегодня решил остаться у матери, переночевать. Спешить нынче ему было некуда, с собой – ноут. Но работать не хотелось, да и у матери дел было немного. Неделю назад она наняла соседа, который давно уж подрабатывал, перекапывая огород под зиму. Стояли прозрачные осенние дни. Андрей решил прогуляться по станице. Он давно уж заметил, что когда у земли наступает короткая светлая предзимняя передышка, нападает на него некая задумчивость, как будто становится зорче сердце. А здесь, дома, особенно. Андрей прошел по улице, отметил что-то новое, а потом, чтоб пройти по кругу, свернул в проулок. Он опять шел там, где прошлый раз проехал на машине. И опять перед глазами – старый дом с разбитым окном. Замка на дверях, сквозь жердяной забор, он не увидел. Хата не походила на запущенную: во дворе чисто подметено, у сарая аккуратно, по-хозяйски сложен приметок сена. И Андрей вдруг ни с того, ни с сего глазами привычно начал замерять разбитое окно. Вероятно, это уже рабочая привычка. Раз разбито, раз старое – надо менять. А тут... Треснутое стекло, старательно заклеенное скотчем, ободранная рама со слоями отошедшей, высохшей краски, с выпавшими кусками замазки. Однако за этим окном – глиняные горшки с цветущими растениями, белые в голубой цветок ситцевые занавески. И в надломанном стекле играют лучи заходящего солнца. Андрей даже подумал, что у него, в огромной его четырёхкомнатной квартире, с высокими потолками и великолепными окнами, стекла грязнее. А ещё карниз упал, да так и лежит одним концом на полу. Андрей закрыл свое окно концом бархатной шторы, прицепив его за оставшийся штырь, да и забыл. На бархатных шторах давно скопились волны пыли. Давно собирался вызвать он мойщиков окон, давно собирался нанять клининговую службу, но ... Что-то в последнее время захандрил. Совсем ничего не хотелось... Хорошо, что мать не видит сейчас его жилище. На просторной его кухне, у одной стены копились пакеты хламья, плита представляла собой нечто отвратительное и липкое. Лишь картины, подлинники, которые покупал он за немалые деньги, напоминали о том, что когда-то в этой квартире было чисто, как в картинной галерее. Когда-то... И тут из-за угла тихо вышла женщина. Сначала Андрею показалось – хромая старушка. Тощая, в большой фуфайке, юбке, платке и калошах. В руке – лопата. Она тоже увидела, стоящего за забором Андрея, приостановилась, взглянула – лицо бледное, по-детски припухлое и немного курносое, выражает смесь растерянности, испуга и любопытства. – Здравствуйте, – уже вынужденно поздоровался Андрей. – Здравствуйте, – откликнулась тихо, отпустила платок ниже на лоб и двинулась к сараю. – А я смотрю – окно разбито, – оправдывал Андрей свое любопытство, идя с другой стороны изгороди в этом же направлении, что и хозяйка, – Это профессиональное, я – оконщик. Он ожидал, что девушка хоть что-то скажет, но она молчала, открыла сарай, зашла внутрь, а когда вышла, припадая чуток на ногу, Андрей, противореча своему предыдущему решению, зачем-то предложил. – А хотите, я Вам новое окно поставлю? Совершенно бесплатно..., – видимо, благодать осенних дней ударила в голову, захотелось сделать что-то хорошее. Иначе, как объяснить этот порыв? Девушка на мгновение замерла, взглянула на него большими глубокими серыми глазами, которые вдруг показались Андрею отдаленно знакомыми, а потом отмерла, как очнулась, щёлкнула щеколда, девушка помотала головой. – Нет, не нужно, – отказалась. – Так я ж... Я денег не возьму, не думайте. Мне б обмерять его только... – Спасибо Вам, но не надо, – она оглянулась уже заходя в дом. Скрипнула дверь, хлопнула и закрылась на какую-то внутреннюю железку. Боится? Неужели он ее так напугал? Дома, уж почти уснув, он вдруг ее вспомнил. Это ж она... Ага... Точно! Он даже привстал с постели. Как мог он забыть! "Косоногая сорока ходит просит пирожка" – кричали они ей вслед. Она маленькая ещё была совсем, а вот также смотрела на них своими большими глазенками, хотя выходила на улицу редко, но когда выходила... Они ждали этого, дразнили ее из-за отца. Его терпеть не могли в станице многие. Имел он свое ружье, и тщательно охранял свой сад. А росли у него какие-то исключительные груши, сливы и виноград. Все это он отвозил на базар, и тогда его считали жадным спекулянтом. Соляным разрядом из ружья однажды прилетело Мишке. Он потом целый день просидел в реке, вымачивая из ранок соль. Они мстили Таське за отца. Дразнили ее и в школе, и на улице. Это было неким увлечением и большой радостью. Соляной дробью их было не испугать, они мстили – строили козни, обдумывали планы очистки сада. И вот однажды, притаившись за малинником, решив, что дома хозяина нет, не рассчитали – стали свидетелями неприятной картины. Отец, держа Таську за тонкую ручонку, вытащил во двор и стал лупасить веником. Она тихо пищала, подвывала, но громко не кричала. Мальчишки застыли в кустарнике, боясь пошевелиться. Отец истязал девчонку так долго, что едва хватило сил, не броситься на защиту, а когда закончил, со злобой кинул веник, толкнул Таську и направился в дом. Она присела, где стояла, обняв красные исхлестанные ноги и тихо сидела так, подвывая и не шевелясь. Мальчишки подождали ещё несколько минут, и решили ретироваться. Она обернулась, услышав их, шмыгнула носом и тихо смотрела, как лезут они через забор, подсаживая и подтягивая друг друга. Андрюха всё ждал, когда кликнет она отца, боялся, что не успеют они смыться, оглядывался на нее. Но она все также сидела и смотрела на них молча. С тех пор Андрюха больше ее не дразнил, и других одергивал. – Да чего вы... Она-то тут причем, если папаня – козел. Того сада уж не было, может поэтому он не припомнил этот двор и сад. Там совсем все по-другому. – Мам, а у этой Таси хромоногой ведь раньше забор был огромный и сад, да? – Да, было... Так ведь сгорел их сад. Пожар был большой. Давно уж... Когда хозяин умер. Тогда даже говорили, что жена и подожгла. Да-а... Давняя история. Он ведь жестокий был, видать, терпела... Бедная женщина. Тася за ней столько лет ухаживала. Ох... Таська с малолетства, считай, и стряпает, и за хозяйством... – Мам, пошли сходим вместе, замеряю раму. Я предложил, но она отказалась. – Да. Такая она. Никогда ни у кого ничего не попросит. Разве что... Давай к тётке Анне сходим, соседке ее, с ней поговорим. Они, вроде, в дружбе. Баба Анна сходить к Таисье, как называла она девушку, пообещала сама. Но вскоре пришла с ответом отрицательным. Нет, бесплатно не примет. Но вот, коль с работой чего подскажете – будет Таисья благодарна. А то никак не найдет она работу. Образования, считай, нет, инвалидность, да и транспортные у них проблемы тут... Где и нашла – не поездишь. – Уборщицей она пошла бы, только чтоб не далеко, и график чтоб под наш транспорт, а то всем в шесть утра уборку подавай, а как доехать-то, коль первый автобус от нас в восемь. Вот и мается девчонка. На инвалидскую-то не больно проживёшь нынче, – ратовала баба Аня. Андрей пообещал узнать, хоть и понимал, что тут, в этом регионе, знакомых у него практически не осталось. Но попытаться что-нибудь найти было можно. Андрей уехал из станицы вовремя. Бабье лето, как капризная бабенка, обернулось и стало вдруг снежным. Бесился ледяной ветер, нахлёстывал стены мелкой водяной пылью, протяжно-нудил в водосточной трубе, которая висела рядом с окном спальни Андрея. Работа отвлекала. А ещё Андрей заказал маленькое окно. Заказал на глаз, без замеров. Но вечерами нападала неимоверная тоска. Серая мгла затягивала небо, закрывала видимые раньше крыши домов. Он лежал у себя в квартире и думал о том – как же дует сейчас в то старое оконце с разбитым стеклом. Впрочем, там примерно такие и другие окна. И если б хозяйка дала разрешение, он поменял бы ей окна во всем доме. Благотворительно – платой за украденные из ее сада в детстве фрукты. Странная она, эта Тася. Некрасивая, несчастная, совсем уж бедная, а такая гордая. Наверное, это сочетание качеств и вызывало у него интерес. Может, настолько чванливая и глупая? Или трусливая? Или ... Работу уборщицы ищет, а от новых окон в доме отказывается. Уборщицы... Тапки его прилипали к полу. Надо взять швабру... Вот и ему б уборщицу ... Окно легко зашло в его джип. И уж через неделю Андрей ехал в станицу к матери. Так часто он к ней никогда не ездил. – Мам, а я окно все же привез. – Какое окно? – Для Таисьи этой вашей. – Вот те на! – мать всплеснула руками, – Так она ж отказалася. – Ну, может, увидит, так понравится. – Не знаю, – мать качала головой, сомневалась, – Опять что ль к Анне идти? Так ты из-за этого приехал-то? – Не надо никуда ходить. Я сам. Я вот и работу ей нашел, спрошу заодно – согласна или нет? – А что за работа? – Уборщицей. Но в городе. С проживанием. Правда, временная. – Ох, не знаю, не знаю... Ну, поди. Коль получится... Андрей поехал на машине. Выгрузил окно, смело зашел в калитку. Ни одна хозяйка не откажется, увидев такое окно. Он специально взял именно само окно, а не инструмент, как делать привычнее и логичнее. Над печной трубой стоял дым, значит хозяйка дома. Морозило и этот морозец почему-то придавал уверенности и бодрости. Андрей постучал, но за дверью долго никто не откликался. Потом скрипнула дверь, шаркнула деревянная задвижка. – Баб Ань, ты? – раздался голос из-за двери. Половицы скрипнула, скульнула дверь, и все стихло. Андрей внёс окно в сенцы и встал перед комнатной дверью, не зная, что делать дальше. Он постучал в комнатную дверь и объяснил, что он вовсе не баба Аня. – Минуту... В комнате послышалось метание, слышно было, как хозяйка хлопает дверцей шкафа, наверняка, спешно натягивает на себя одежду. Андрей стоял в тёмных сенях, ждал. Наконец, решительно распахнулась дверь, серые боязливые глаза вцепились в него. Он даже не признал ее – каштановые волнистые волосы распущены, лицо такое нежное, почти детское. Сейчас перед ним она стояла не в длинной юбке и фуфайке, как в прошлый раз, а в трико и вязаной тонкой кофте. – Не бойтесь, грабить не буду, – выпалил он, – Разрешите? – он вытащил оконную раму, оклеенную защитной бумагой, – Вот, – он поставил раму на пол. – Что это? – Окно Ваше. Знаю, знаю...Вы отказались прошлый раз. Но ведь вон погода, что творит, и я подумал ... В общем... конечно, дом выстудим немного, не сезон сейчас для установки окон, но ведь и теплее будет. Это я Вам гарантирую. – Мне не нужно, я же говорила. Мне нечем Вам заплатить. Я без работы сейчас... – Так и не надо платить. У меня бизнес оконный. Почему я не могу помочь соседям матери? Считайте, что Вы стали победителем акции " Окно в подарок". – Нет, – девушка стояла перед ним и, по всей видимости, вид нового окна ее ничуть не заставил передумать, – Нет. Так нельзя. Очень жаль, но Вы зря... В общем, зря старались. Простите... – Да Вы что? – Андрей был искренне огорчён и удивлен, – Может Вы думаете, что это долго? Я выломаю старое и поставлю вам новое окно за пару часов, и, я взял все, для откосов, если позволите. Ваши цветы... – Нет, я не могу так... Когда будут у меня деньги, я займусь домом, но не сейчас... , – она была так напряжена, что Андрей физически почувствовал это – она очень ждала, когда он уйдет. Он подхватил окно, вышел в сени. – Скажите, а могу я это окно у Вас оставить? Оно мне теперь не нужно, а Вы, когда надумаете..., – он уже собирался приставить его к стене. – Нет, пожалуйста заберите его, – девушка шла следом, припадая на ногу, как бы выпроваживая из дома незваного гостя. – Ой, я чуть не забыл, – Андрей притворился ничего не понимающим, поставил все ж таки раму на пол, – Я ж работу Вам нашел! – Работу? – она посмотрела уже мягче. – Да... Работу. Уборщицы. Пойдете? – Ну... Я... А где это? – В Краснодаре, но не пугайтесь. С проживанием и всего на пару недель, а может и меньше. В общем, фронт работ осилите, и можете возвращаться сюда, домой. Оплата – сорок тысяч, уборки много, сразу скажу... – Да? – она явно заинтересовалась, глаза забегали. – И ещё питание за счёт работодателя. – Интересно, а где уборка? Это что? Офис, производство или... – Квартира. Четыре комнаты, грязь неимоверная, хозяин – сущая свинья. Они встретились глазами, она поймала его лёгкую улыбку. – Это Вы о себе, да? Андрей не ожидал такой интуиции. – О себе, – повинно кивнул, – Но сразу скажу: хоть живу и один, но интим не предлагать, – пытался шутить, – Никаких ухаживаний и заигрываний, лишь деловое партнёрство. Плачу за уборку, ну, может и за готовку чуток... Но это на Ваше усмотрение. Она опустила голову, он не видел ее глаз, никак не мог понять, что она по этому поводу думает. Прошло несколько секунд, она подняла голову, помотала головой мелко: – Нет, простите. Но я не могу... – Почему? – Хозяйство и..., – она замолчала. – Ну, две недели и мама моя Ваше хозяйство присмотрит, или баба Аня, мы договоримся. Но мне очень уборка нужна, понимаете? Не хочется, чтоб свои знали, какой я там навёл ... в общем, разговоров не хочу. А Вы моему бомонду человек чужой, от Вас не улетит. Да и земляки, считай... Выручайте, Таисья. – Ну, я не знаю. Я не умею, наверное, как надо... – Вы? – он провел рукой вокруг, – Вы умеете. Видели б Вы мое хозяйство! В общем, я даю Вам время подумать до завтра. И очень надеюсь на Вашу помощь. Соглашайтесь, Таисья. Очень выручите. А то мне уж и домой идти не хочется. Только матери это моей не говорите. Он подхватил окно и направился к двери. – Постойте. Оставьте, оставьте окно-то. Если я соглашусь, пусть оно будет в счёт оплаты тогда. А если нет – завтра заберёте, – сказала, махнув рукой,– Я подумаю... В полдень дня следующего они выехали в Краснодар. – Скажите, Вы это из жалости что ли? – встретила она его утром, и получив отрицательный ответ, опять спросила, – Тогда зачем? Рядом сесть не захотела, сидела сзади. Запихнули ее большой, для двух недель, но лёгкий не по размеру, чемодан в багажник. Ехали молча. Андрей почему-то все еще переживал, как бы она не раз думала, не заставила его повернуть, а она, по всей видимости, его стеснялась. В большой машине, как летучая мышка, забилась в угол. Пуховик бежевый, в котором ее саму найти было трудно, платок, какие-то совсем не по сезону туфли из-под длинной юбки. Больше похожа на престарелую цыганку, чем на молодую девицу. А он ещё думал сводить ее для начала в кафе. Ладно, зачем ему это? Главное, чтоб дома навела относительный порядок. И ему – гора с плеч, и ей – заработок. А через пару недель свезет, как говорят у них в станице, ее обратно, поставит окно и гудбай. Хотя настроение Андрея, загоревшееся было по дороге на малую родину, когда вез он окно, потухло. Тогда думал он, что вот подарит человеку некую радость, и возрадуется сам... Но... особой радости от подарка он не увидел, скорее наоборот– неприятие. Да и сейчас Таисья ничуть не сглаживала ему тоскливую осеннюю дорогу, грустно смотрела в окно, односложно отвечала на вопросы и молчала. Наверное, угрюмая девица. Ещё бы, с таким-то папашей, с больной долгие годы матерью... Да, жизнь у девчонки – не приведи никому. Хотя... молодая ведь, все впереди, чего бы унывать-то? Ну, да – инвалид. Так и они – не мрачные личности. У Андрея на производстве работал парень без стопы – юморист от Бога. Он вспоминал свою жену, ее наряды, которые каждый год были уже устарелыми, и менялись на новые, ее желание казаться всегда жизнерадостной. Даже если на душе – тоска, она должна была казаться всем счастливой. Ее смысл жизни был в этой фразе – "казаться всем благополучной". От этого Андрей и устал. Но, как и все семейные пары, они взаимоопылялись, и сейчас и Андрей уж пытался соответствовать – казаться всем успешным, уверенным в себе и счастливым. Он любил добротную одежду, хорошие машины и рестораны. Счастливым не был, но об этом никто не догадывался. Гостей он в дом не звал – там его одиночество и тоска явно определялись. – Не пугайтесь. Пальто можно и в Вашу комнату, а то тут у меня ещё..., – вешалка его была завещана тряпьем, – Вот Ваша будет комната, располагайтесь. Уж простите, бардак, но поэтому Вас и привез. Она осматривалась очень спокойно, раздевалась. Достала из чемодана свои домашние тапки и пошла осматривать квартиру. Делала она это молча, и лишь возле картин остановилась, потрогала раму пальцами из длинных вытянутых рукавов свитера. – Как за ними ухаживать? Я не знаю. Такие... – Раму можно и влажной, а само полотно сухой, наверное, тряпкой. Да, не волнуйтесь. Если что, ругать не буду. Давайте, наверное, чаю попьем. Пироги тут мамины... – И я привезла, – хватилась она и метнулась в свою комнату, и оттуда уже крикнула, – А плита у вас работает? Андрей даже удивился – голос грудной красивый. – Конечно, только залита вся, не пугайтесь. – Ничего, – она появилась с пакетом пирожков, – Ничего, главное, чтоб включалась. Тут, в квартире, ей все было интересно. Она пила чай, крутила головой, как галка. Андрей понял – Таисья уже изучает фронт работ, анализирует, думает, с чего начать. И вопросы соответствующие – о горячей воде, о мусорных баках, о стиралке... Ужасается роботу-пылесосу. Казалось, она приступила б уже сейчас. – Так, объявляю. Вся работа с завтрашнего дня. Я с утра – уеду на свою работу, а Вы приступайте к своей. А сегодня – вечер отдыха. Могу предложить душ. Правда, там антисанитария. Белье постельное вроде есть в шкафу. А я... Я так устал, что лягу на диванчике, а в душ утром уж, перед работой. Он нажал на кнопку стодюймового своего телевизора, Таисья заморгала глазами, смотрела на экран, не отрываясь. Андрей косился на девушку – неужто есть еще люди, которых можно удивить большим телевизором? – Тась, а у вас-то телевидение дома какое. У матери триколор ещё. А у вас? – А у нас уж давно не работает телевизор. Стоит, но не включается. А я... В общем, я книжки люблю, вот и не ремонтировала. – Ясно. Если хотите, буду возвращать Вас, посмотрю. Я техникум закончил радиомеханический, так что... Это уж потом окнами начали мы заниматься. – А окна у вас какие красивые, – она смотрела на два окна его большого зала. На подоконниках навален мусор, даже сковорода засаленная стоит на одном. Карниз поломан, шторы – кое-как. Пара запыленных горшков для цветов с высохшими ветками и паутиной. Да ни каких-нибудь, а из европейского 3-d пластика, заказанные его помощницей откуда-то из Швеции. И все это на фоне, действительно, эксклюзивных арочных окон, сделанных по спецпроекту. – Да уж, красота окон сейчас у меня налицо, – отшутился Андрей. Таисья посмотрела на него скорее жалостливо, чем осуждающе. В первый вечер посидели они недолго. Таисья, вскоре ушла к себе в комнату, а Андрей так и уснул перед включенным телевизором. А когда проснулся ночью, почему-то очень обрадовался, вспомнив, что в квартире он не один. Видно устал он быть один. Утром проснулся на запах горячего кофе. – Я тут сварила Вам, как на пакете написано. Вы не против? – Ничуть, ооо... Я и не знал, что у меня есть такой кофе. Наверное, подарил кто-нибудь. Щедро оставив денег и предложив не экономить на моющих средствах, он уехал на работу. А вечером дома опять ждал сюрприз – тушёное с мясом рагу, отсутствие штор на окнах и мусорных пакетов на кухне, а ещё кучками разложенные по всему залу его вещи. Тут было все. И то, что давно нужно было выкинуть, что лежало в мусорных пакетах, и совсем новые вещи. – Извините. Я выносила мусор, а вот это ... Надо, чтоб Вы указали, что можно выкинуть, а что разложить по ящикам. Я видела хорошие ящики для таких вещей. Пластиковые. У вас и полки есть в спальне для этого. Она, в спортивных штанах, с убранными в пучок волосами, слегка взбудораженная уборкой, растрёпанная, выглядела удивительно привлекательно. Андрей улыбнулся, а потом схватился за голову – сколько ж она всего перелопатила за день. Вечер ушел на разбор вещей. – Всё- всё. Я сдаюсь, – они разбирали уже восьмую кучу. – Ну, пожалуйста, давайте разберём ещё вот эти железки. Иначе процесс мой собъется. – Выброси все, да и делов-то... – А если там окажется что-то нужное? – Купим новое! – Ну, пожалуйста, – она присела перед кучей барахла, обхватила коленки, и Андрей вспомнил ее, такую же маленькую, сидящую во дворе. – О, Господи! Ну, давай, – он уж и сам не заметил, как начал называть ее на "ты", – Сейчас повыбрасываем все нафиг. – Это же часы! Куда вы их в мусор? Они же идут! – Они мне надоели, старье. Хочешь, забирай! – Хочу. Заберу. Милые часы, зря Вы добром раскидываетесь. – Добро... Ох уж...Надо свозить тебя в музей часов. Есть тут у нас такой. А кстати, показать тебе Краснодар? Ты была тут? – Была, один раз, с мамой, – она сказала это как-то грустно, опустив глаза, – Но я совсем маленькая была, не помню... – Так. Записываю в планы – экскурсия по Краснодару. Таисья застенчиво краснела. Господи, совсем дитя, – думал Андрей, и сам ещё, в общем-то, молодой, тридцатитрехлетний, но, казалось, такой умудренный опытом мужчина. Вкусный ужин ждал его каждый вечер. Уже блестели окна, и белоснежной стала сантехника, которую он уж собирался менять. Неужели возможно было ее отмыть? Но муки Андрея не прекращались – ежевечерне Таисья ходила за ним по пятам с вопросами о вещах. – Вам всё бы выбросить! Ну, так же нельзя! Вы вообще останетесь без штанов! – Тась, ну, вот ты мне шесть мочалок суёшь, предлагаешь выбрать. Неужто сама не можешь? – Не могу. Вдруг тут есть самая любимая, а я выброшу! Я тут не хозяйка. – Ты ж некоторые из них под ванной нашла, как они могут быть любимыми, если они там три года лежат? – А вдруг вы искали какую-то из них, и не нашли, а она была любимая... – Ооо!!! Зачем я тебя привез? – Увезите! Но тогда погрязнете в бардаке, – бурчала себе под нос. Эта тонюсенькая девочка с серыми глазами уже, казалось, управляла им, а он подчинялся. В субботу он уговорил ее поехать с ним в кафе, а потом на экскурсию по Краснодару. Погода стояла мерзкая, тянул ветер, пробивало на изморозь, только что выпавший снег набухал, жалобно хлюпая на нечищенных улицах города под ногами. Порой они сидели в машине, пережидали хлынувший дождь со снежными хлопьями. И казалось Андрею, что совсем ему все равно, как одета Тася, и все равно, что рядом с ним, успешным и обеспеченным, хромоногая девушка. А когда разделась она в кафе, оставшись в широкой теплой цыганской своей юбке и вытянутом свитере, показалось, что она тут самая стильная, самая красивая. А Тася стеснялась, робела и не могла расслабиться. Казалось, она ждёт, когда ж закончится эта мука, и они уйдут отсюда. Вот только когда подошёл к нему старый знакомы Гена, случился казус– Андрей вдруг вернулся в себя прежнего. – О, привет, Андрей Федорович. С кем это ты, познакомишь? – Да... Да это знакомая моя с родины, домработница, – отмахнулся Андрей,– По делам ездили и вот... заехали перекусить. Тася сидела с прямой спиной, смотрела прямо на Андрея и на его знакомого. – Здравствуйте, – кивнула. – Ох, каких ты домработниц выбираешь! – цокнул языком Гена, а потом провожал взглядом ковыляющую Тасю. Андрею было стыдно перед Таисьей, а Тася как будто и не обиделась. В художественной галерее она вдруг разулыбалась, вздыхала и вдыхала вкус прекрасного. – Ты любишь живопись? – Я не знаю... Андрей все хотел сделать Тасе какой-нибудь подарок. Смотрел на ее туфли, понимал, что ноги ее мёрзнут, но, вспоминая историю с окном, не решался предложить зайти в обувной. Не хотелось все испортить одним вот таким предложением. Но все же затянул он ее в художественный магазин. Набрал масляных красок, кистей, взял мольберт и холсты. – Палитру берём тебе? – Мне? – Ну, да... Я вообще никогда не умел рисовать. – И я... Почему Вы решили, что я... – Вижу потенциал. И не спорь... В интернете есть уроки, займешься. – У меня нет интернета. – У меня есть. – Нет-нет. Я и так сегодня работу прогуливаю, очень много ещё дел. Я не уложусь в две недели. – Ничего, оплачу тебе – три. И это сказано было зря. Таисья сказала, что договор есть договор, и больше договоренного она не возьмёт все равно. Она косилась на пакет с художественным реквизитом, но в руки так ничего и не взяла. Зато квартира Андрея превращалась в домашний уютный рай. Здесь Тася была художником. Стиралось, отмывалось, вычищалось и выбрасывалось все долго, но тщательно. Он уж и забыл, как может сверкать хрустальная люстра! На окнах опять цвели цветы. Но не те, которые были когда-то принесены сюда дизайнером, а другие – приносящие тепло откуда-то из детства. Такие, вроде, росли у бабушки. И вечерами, по-прежнему, находились вопросы и дела к Андрею, но они его совсем не напрягали, а наоборот – летел он домой на крыльях. Здесь ждал его аромат теплого ужина, заботливая, немного излишне суетящаяся Тася, и уютная квартира. – Андрей, а Вы давно звонили дочке? – Да...вроде... Ну, да... Давненько... – Извините, я сую нос, куда не надо... – Надо. Спасибо, Тась. Сейчас наберу. Она будет с интересом смотреть телевизор, который никогда не включала без него. Смотреть широко распахнутыми глазами и тщательно скрывать свой интерес. – Давай фильм хороший посмотрим. – Как хотите. Может я пойду к себе? – Посиди ещё чуток. Мороженого хошь? Мороженое – была ее слабость. И смотрел он фильмы ее глазами, и один раз чуть не заплакал вместе с ней на фильме, который смотрел уж третий раз. Тася влияла на него как-то особенно. Оказалось, что она довольно начитанна. Гораздо начитаннее его. Дочь бабы Ани возила ей книги, и она перечитала всю классику, знала стихи. А ещё ему просто нравилось, когда он, вечером, усталый валяется на диване перед телевизором и видит в отражении большого зеркала в прихожей, как зашла она в ванную, как вышла оттуда, припадая на ногу, с полотенцем на голове в простом домашнем халатике. Такая светлая, мокрая и немного усталая. Ноги худенькие вызывали совсем не те ассоциации, какие вызывают женские ноги у молодых мужчин – он вспоминал эти же ноги, но детские, исхлестанные жёстким веником. И хотелось оберечь их, защитить, как тогда... И злился он сам на себя. Приближался день их отъезда, а он все придумывал и придумывал задачи. – Тась, ну, еще недельку. Вот привезут тюль, кто мне ее повесит? – Нет, договор есть договор. Если будет нужно, дела накопятся, я ещё приеду. А пока... Я уже бездельничаю. – Здрасьте! Стираешь, в магазин бегаешь, убираешь... Где тут безделье? Но Таисья, как всегда, стояла на своем. Он переночевал у матери, а утром уже был у нее – окно можно было сделать быстрее, но он не спешил. Рядом была привычная женщина – Тася, она готовила обед, играло радио России, за окном шел тихий снег. И не хотелось никуда уезжать. – Вот и готово. – Оставьте, я все тут сама уберу. – Ну, уж нет. Теперь я у тебя в работниках. – Кстати, надо рассчитаться. Сколько я должна за окно? – Сколько? Сейчас соображу..., – он подметал мусор возле окна, – Ага сообразил – ты должна будешь ещё раз ко мне приехать на две недели. – Дороговато берете, Андрей,– улыбнулась Таисья. – Так ведь и окно-то – загляденье. Снег за новым белоснежным окном и правда делал его сказочным. Они прощались. – Тася, я хочу сказать тебе, что ты – удивительная девушка. Я старше тебя на шесть лет, но я многому бы поучился у тебя. – Вы? У меня? Ну, что Вы! – она улыбалась. – Да-да... И многим бы следовало поучиться. Вот я уверен. Андрей ехал обратно, снег летел в стекло. Запорошенные поля, как будто в сказочном сне, мелькали за окном. И казалось – трасса, как мост, висит где-то в пространстве между небом и землёй. И Андрей тоже – висит. Он ехал домой, в чистую свою квартиру, но возвращаться туда не хотелось. И ясно было – почему. Нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах, желаниях, мыслях. Он влюблялся не раз. Ох, какое это было чувство! Будоражило, окрыляло, вдохновляло на подвиги. Хотелось доказывать свое достоинство, свою состоятельность и брутальность. А здесь... Здесь совсем другое. Таисья знала его как бы изнутри, со всеми его недостатками, грязным бельем, тайнами и капризами. Он прожил с женой долгих десять лет, но такой близости душ и у них не было. Они красовались друг перед другом даже дома, не было расслабления. Но и представить себя рядом с Тасей он пока не мог. Временами не мог. Что скажут люди, коллеги? Она не такая как все. Хоть куклой ее наряди, такой она не станет. И отметина эта – хромоногость, как знак. Да, она не такая, как его окружение, как женщины его окружения. Андрей промаялся целый месяц. Он несколько дней держался, не звонил ей. Но однажды вечером, выпив пива, не сдержался, набрал. – Тась, я скучаю по тебе. А ты? Она положила трубку. Господи, что он творит! Скорей набрал опять – она трубку не взяла. Через неделю позвонил опять. Трубку она взяла, молчала, а он болтал, молол какие-то глупости, рассказывал о проблемах в хозяйстве, хотел насмешить. Она слушала, и непонятно было – улыбается или серьезна? – Тась, ты здесь? Скажи, ты хотела бы, чтоб я приехал? Ты мне очень нужна, – он говорил как будто бы о хозяйстве. – Андрей, пожалуйста, не приезжайте. И не звоните мне больше. А для хозяйства, найдите другую женщину. Я Вас вот сейчас прошу, и больше не буду. – Тася, – он задохнулся ее именем, – Тась, но почему? – Вы же понимаете. Вы все понимаете. Пожалуйста, не просить объяснять то, что Вам и так понятно. Да, уже по телефонным разговорам она поняла, что отношение его к ней, не как к домработнице. И он полетел в станицу. Эти ее слова так испугали его. Только благодаря им он и понял, как страшно ему ее потерять. И все равно ему, что скажут люди, и все равно, как там будет дальше... Тася – его женщина, с детства, с тех самых пор, когда он начал за нее заступаться. Он даже не поехал к матери, остановился возле дома Таси, стучал, колотил в новое окно, пока не вышла из соседнего дома баба Анна, и не сказала, что Тася нашла работу где-то в районе, сняла там комнату и уехала. Ни адреса, ни места работы соседка не знала. – Оставил бы ты ее, Андрюша. Она человек с израненной душой. – Это почему? Потому что отец бил? – Ты знаешь чё ли? – Да видели мы как-то в детстве, – Андрей упал на холодную скамейку. – Да... И ее бил, и ножку он ей выдернул, сломал, когда маленькая была. Лечили, лечили тогда, да вот... И мать ее – бедная женщина. И померла от этого, хоть и унес ирода Бог уж. Столько страданий... – Люблю я ее, баб Ань. Чего делать-то мне? – Андрей сидел, опершись в колени, держался за голову. – Забудь. Постарайся забыть. Ведь изранишь, если разлюбишь, а она и так – подранок, считай. – Тогда и я подранком стану, – он пошел к машине. Он честно хотел забыть, уходил с головой в дела, чаще встречался с дочкой, пробовал завести роман. Но так и не смог. Весной заарканил знакомого программиста, и тот вычислил местонахождение Таси по новому номеру телефона, который он выклянчил у бабы Ани. Она работала кассиром в небольшом супермаркете, в Таганроге. Он приехал туда, долго смотрел на нее через стекло, а потом набрал разного мороженого не глядя, какое под руку попадется, встал в очередь. Она узнала его, лишь когда пробивала мороженое, в больших глазах вспыхнул испуг, но лишь на мгновение. – У меня нет холодильника. Куда мне мороженое деть? – спросил он. – Оставь, я уберу здесь. Мы заканчиваем в девять, – вот так просто, без ломания, без истерик. Просто констатация – ты меня нашел. До девяти он маялся в машине. Съездил, купил цветы. Он не понимал, что его ждёт. Представлял, как выйдет она из магазина, отдаст ему мороженое и отправится своей дорогой. Что тогда делать? Бежать следом, но она упрямая... Таська, Таська... Неужто не понимает она, как дорога ему? И когда в десятом часу, с большим пакетом она вышла из магазина с парой коллег, он не бросился навстречу с цветами, как собирался. Нашло какое-то оцепенение. Он медленно вышел из машины, и колени его дрожали. Она огляделась, попрощалась с женщинами и направилась к нему, прихрамывая и немного улыбаясь. – Не волнуйся так. Ты чего, Андрюш? Хорошо все. И мороженое цело, – она протягивала пакет. Руки его были мокрые. Они поехали в гостиницу, потому что она жила не одна, снимала квартиру с девушкой на двоих. Гостиницу предложила она сама. В первой гостинице не оказалось мест, и Андрей нервничал, что не подумал об этом раньше. Но как он мог подумать? А когда остановился перед второй гостиницей, вдруг застыл, не побежал на ресепшен. – Что случилось, Андрей? – тихо спросила Тася. – Тась, а я помню тебя маленькую. Я видел, как хлестал тебя отец веником. – Да, я знаю. Я всегда тебя помнила. И не забывала. Ты тогда все оглядывался, боялся, что выйдет отец. И потом помню – ты меня от мальчишек закрыл, когда они шишками пуляться начали. И ещё в школе – я с лестницы шла, запнулась, а ты меня ухватил. – Да? Я не помню, Тась... – Я догадывалась. Ты и не должен помнить. Твоя жизнь насыщена друзьями, общением, событиями. Разве упомнишь хромоногую девчонку из детства? А я не забыла. Мне ведь не так часто попадались такие, как ты. – Тась, я не пойму тебя... Тогда почему ты оттолкнула меня? Уехала, на звонки не отвечала... Если ты, если... – Любила. И сейчас люблю. Трудно объяснить, Андрюш. Но вот послушай, я тебе сказку одну расскажу. Она откинулась на сиденье и, глядя вперёд, начала рассказ: – Высоко-высоко в синем небе летели два лебедя. Они всегда летали только парой, и больше всего боялись потерять друг друга. В общем, такая лебединая верность. Куда лебедь, туда и лебёдушка. И вот однажды решили они взлететь в самые высокие выси. Но перед тем как отправиться в путь, собрались сил набраться и ещё раз вблизи на землю взглянуть. Но в траве был силок. Лебедь взлетел, а вот лебёдушка попалась – билась, металась, кричала, ломала крылья. Он летал над ней, звал. И она вырвалась всё-таки на волю. Да... Но только крылья она себе обломала – лететь не могла. И лебедь остался с ней жить в тихом болоте – затоне. Жили дружно и часто смотрели ввысь, метались и стонали от того, что мечта их не сбылась. Иногда лебедь не сдерживался, взлетал высоко, но камнем потом бросался вниз к своей лебёдушке. И вот со временем лебеди, живя на земле, перестали смотреть в небо. Они потеряли лебединую красоту и превратились в болотных гусаков. Тася замолчала. Андрей тоже все понял. Он молчал, глядя перед собой. – Тась. Мы не пойдем в гостиницу. Я отвезу тебя сейчас на квартиру, и завтра ты дашь мне ответ на вопрос – выйдешь ли за меня? Только учти, это я с обломанными крыльями сейчас. Это ты зовёшь меня ввысь, а я разучился летать. Я всю зиму пытался, но я не могу без тебя совсем. Это я очень нуждаюсь в тебе, и я тебя тяну в болото. Ты подумай, стоит ли оставаться со мной? Или все же ... лететь... Мороженое растаяло. Он так и сделал, отвёз ее на квартиру, а сам отправился в гостиницу. Сейчас он был, как иссохший старик. Хотелось выть на луну, и луна, подстать настроению, была хмурая с прозеленью, как недоспелая груша. Он смотрел на нее из окна гостиницы, она висела низко, чуть ли не меж ветвей деревьев, там, где сиротливо чернело обветшалое пустое гнездо. Уснул он лишь под утро, буквально на час. Проснулся и стал смотреть на часы. Звонить было страшно, и он выжидал и выжидал время. Примерно в одиннадцать она позвонила сама. – Ты спал? – Конечно. Крепко спал, и ты меня разбудила. – Так и будешь врать всю жизнь? – А ты готова слушать мою правду всю жизнь? Небольшая пауза, вздох и очень серьезно: – Только правду и готова. Он никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле, молчал. – Андрюш, наверное, мне две недели придется отработать. – Не придется, я договорюсь, – наконец очнулся он. – Нет, нет... Так неловко, – и Андрей, вспомнив с кем имеет дело, согласился. Он готов был ждать..., – Андрюш, а ведь я рисовала твоими красками. Я тебе сейчас пришлю фото моей первой картины. На фото – дом с разбитым окном, очень похожий на дом Таси. За окном в осколках разбитого стекла бьётся лебёдушка, а над крышей летает ее друг – белый лебедь.

- Два ребенка, мама! – Нина встала и отошла к окну. – И она с ними вполне справляется. Кухня в доме родителей была большая, просторная и очень светлая. Любимое место всей семьи. Отец долго примерялся, как поставить дом на участке. - И так хорошо, и этак. Хочется мне, чтобы солнышко в окна заглядывало почаще. Уютно так-то, светло. Мама радовалась, как ребенок, когда он привел ее первый раз в уже готовую кухню. - Такую хотела? Угодил? - Не то слово! – Лариса гладила стол и шкафчики, стараясь сдержать слезы. – Как в сказке! Спасибо, родной мой! Нина с Мишей сидели за столом и тихонько наблюдали, как родители смотрят друг на друга, как говорят что-то, разглядывая новую мебель. Для Нины этот момент так и остался в памяти самым главным об отце. Его лицо, когда он смотрел на маму. Вся ее радость отражалась там как в зеркале. Вот так должно быть... Чтобы радость другого была дороже собственной… Мужа себе она искала потом именно по этому параметру. И нашла. Из двух парней, что ухаживали за ней, Алексея и Егора, выбрала Егора. Увидела в его глазах то самое отражение, когда сказала о своем повышении на работе. - Ты умница! - Боюсь… - У тебя все получится! Алексей же, усмехнувшись, покачал головой: - Посмотрим. Смотреть с ним Нине было больше не на что и не за чем. Она дала согласие Егору и свадьбу сыграли через полгода. Двое детей один за другим, хлопоты, заботы и всегда рядом муж, для которого любая радость Нины, как своя. В семье Егора приняли не сразу. Но внимательный, всегда готовый помочь, он быстро растопил ледок, который сковал сердца родителей, когда они узнали, что Егор сирота, а из «приданного» у него только комната, оставшаяся в общежитии от матери. - Лишь бы человек был хороший! – припечатал, в ответ на вздохи Ларисы, муж. – Время покажет. Ты тоже не сильно у родни спрашивала, когда за меня замуж собралась. А я помню, они были против. Лариса фыркнула. Было дело! И сбежали они тогда, прямо как в кино, уехав в город, работать. Пожалела ли она об этом? Да ни разочка за всю жизнь! Лариса вздохнула. Как знать, может и сладится по-хорошему? Не зря говорят, что дочка по материнской дорожке ходит. К зятю приглядывалась больше года, аж до первой внучки. Присмотрелась и успокоилась. Ладный парень, рукастый и с головой. Нину любит, а что еще надо? Нина же с каждым днем все больше льнула к своей половинке, обвивала вьюнком, опутывала. Чтобы покрепче, чтобы навсегда. Тоже по примеру матери. Та всегда говорила, что руганью много в семье не настроишь, разве что стенку хорошую между людьми. А вот лаской да любовью и дворец построить можно. Дворец - не дворец, а дом они с отцом построили. Крепкий, большой, чтобы всем места хватило. Жаль, что пожить не успели там толком. Когда не стало мужа, Лариса сорвалась. Как жить-то дальше? Она легла на застеленную кровать в спальне, отвернулась к стене и перестала разговаривать. Нина плакала, просила, приносила и укладывала рядом внучку, которая только-только появилась на свет. Все впустую. Лариса не реагировала ни на что. Она как будто перестала видеть и слышать то, что происходит вокруг. Билась у нее, не давала покоя одна мысль: «За что? Почему так рано? Ведь и не пожили совсем! Только-только дом достроили, дочь замуж выдали, сына в армию проводили. Теперь бы и жить! Почему так?» Нина плакала почти все время, скованная страхом потерять и мать вслед за отцом. И тогда за дело взялся Егор. О чем он говорил с матерью, сидя возле нее дни и ночи напролет, взяв отпуск на работе, Нина не знала. Он ее просил не вмешиваться. - Ниночка, ты и так вся на нервы изошла. Лица нет. И Варя плачет с тобой все время. Давай, ты постараешься успокоиться, а я постараюсь тебе и маме помочь. Нина послушалась, впрочем, как и всегда. Занимаясь ребенком, она прислушивалась к тихому голосу мужа за дверью родительской спальни. Он то говорил, то молчал и эти паузы были иногда очень долгими. На вторые сутки, он молча прошел на кухню, сделал чай и снова ушел в комнату, где были задернуты шторы и царила почти темнота, но уже не было слышно плача. Лариса поднялась через неделю. Вышла на кухню, ни на кого не глядя, провела рукой по столешнице, смахнув крошки, которые не успела убрать после завтрака Нина, и тихо-тихо заплакала. С этого дня Лариса Егора иначе как сыном не называла. Посоветовавшись с ним, она попросила Нину: - Переезжайте ко мне. На что мне такой дом одной? А вы на съемной квартире живете. Будет тесно – я во флигель уйду. Живите! Только чтобы рядом, чтобы вместе. – Лариса прижала к себе внучку. – В вас жизнь моя. - А Егор что, мама? Это ему решать. - Он согласен. Я ему обещала, что, если хоть раз вмешаюсь в ваши дела, дом продам и отделю вас. - Вот еще! – Нина отмахнулась. Под боком у матери Нина решилась на второго ребенка через год после рождения дочери, а еще спустя два года вышла на работу. Мишка, младший брат, Нины, отслужив в армии, вернулся домой не один. Худенькая, бледная девушка робко выглядывала из-за его плеча, держа на руках крепкого карапуза. Нина, глядя, как побледнела мать, мигом сообразила, что сейчас будет скандал и, незаметно подмигнув брату, разахалась: - Это кто такой красивый? Такой хороший? Пойдешь ко мне на ручки? Вот, молодец! Тяжелый ты какой! Хорошо тебя мамка кормит, вон какие щечки! Что вы встали на пороге? Миша! Маленький Пашка сидел на руках у Нины тихо, мусоля баранку, которую она ему выдала. Он вообще был парнем некапризным. Марина, его мать, прятала глаза, не зная куда деваться от недоуменного и чуть брезгливого взгляда Ларисы. - И где он ее взял, Нина? – поздно вечером Лариса сидела у себя в спальне, качая внучку. – Не сказал ничего, не написал! Кто так делает? - Может быть тот, кто умеет принимать решения, мама? – Нина складывала детские вещи, которые гладила. – Что тебе не так? Девочка вроде тихая, скромная, а то, что ребенок… Так мы же ничего о ней пока не знаем. Помнишь, как папа говорил? Время покажет. - Только что покажет, Нина, что? – Лариса чуть повысила голос, но тут же снова притихла, заворковала, укачивая хныкнувшую и завозившуюся Варю. - Посмотрим. В доме родителей Михаил не остался. - И так народу много. Мы лучше сами. Сами так сами. Лариса возражать не стала. За те две недели, которые Марина прожила в ее доме, пока Михаил искал квартиру, она поняла, что найти общий язык с будущей невесткой ей будет сложно. Ларису в Марине раздражало буквально все. И тихий голос, и то, как она робко поднимала глаза на Мишу, каждый раз, когда нужно было что-то спросить. Было в Маринкином взгляде что-то такое, от чего Лариса сразу поняла – сын теперь принадлежит вовсе не ей, а вот этой большеглазой девчонке, хоть и ставшей матерью в таком раннем возрасте, но так и оставшейся несмышленышем, для которой Михаил стал истиной в последней инстанции. Она смотрела на Мишу так, что Лариса невольно вспоминала себя в молодости. Вот так же и она смотрела перед свадьбой на будущего мужа - ожидая счастья и желая отдать ему все. Вопросов к Марине у Ларисы было много, но ответы пришлось подождать. Девушка не спешила делиться тем, что было с ней до того, как она познакомилась с Михаилом. Ее историю Нина узнала незадолго до свадьбы от Миши и, выслушав, обняла его, крепко прижав к себе. - Мужик, Мишка! Горжусь тобой! Будьте счастливы! И помни, я всегда рядом, всегда помогу. - Спасибо… Ты только, Нин, маме не рассказывай, ладно? Или скажи то, что посчитаешь нужным, без подробностей. Поймет - не поймет, не знаю… - Что-то рассказать придется, конечно. Но ты не волнуйся, разберемся. С Мариной Миша познакомился через своего сослуживца. В хлебосольный, гостеприимный дом родителей Гриши парни ходили в увольнение. - Ешьте, ешьте, мои хорошие! – подкладывала лакомые кусочки ребятам мать Григория. – Мамка далеко, а я рядом. Ешь, Мишаня! Вернешься домой толстым и красивым, мать твоя мне «спасибо» скажет. Тетя Галя смеялась, глядя, как уплетают за обе щеки ее пирожки парни и подливала в тарелки наваристый борщ. Именно она и рассказала Мише историю Марины, когда сын сказал ей о том, что друг совсем потерял голову от соседки. - Сложно там все, Мишаня. Девка она хорошая, правильная. Пусть и одной матерью воспитанная, но дельно. Да только на таких хороших девочек всегда найдется какой-нибудь нехороший человек, если хороший вовремя не объявится рядом. Вот и Маришке досталось. Шла из училища вечером, уж темно было. Встретить некому, мать в ночную работала. У остановки подловили ее трое… Нашли Маринку только под утро. Как выжила – никто не понял. Сильно избили ее. И взяли-то всего ничего – цепочку золотую с шеи сняли, подарок матери, да денег триста рублей из кошелька. Плохо другое… - Я понял… Ребенок у нее после этого? - Да. Их ведь нашли, Миш. Тех, кто с ней такое сотворил. Оказалось, что двое залетных, а третий - ее одноклассник бывший. Все сох по ней, а она от него бегала, боялась. Родители у него важные люди, никогда бы ее не приняли в дом. Да и парень этот только на словах ласковый, а на деле… На суде уж прощения у нее просил, сказал, что только сам, другие не трогали… Я не знаю, почему, но ребенка она оставила. Может, со здоровьем что, ведь молоденькая совсем, а может, решила, что дите не виновато ни в чем. Не скажу, не знаю. Мальчишка у нее хороший растет, здоровенький. Да только люди у нас, сам знаешь… в чужом глазу… Нет ей ни дороги тут, ни жизни, Мишаня. Но если ты что надумал, то я тебя прошу, только не из жалости. Ты парень умный, порядочный, я тебя давно поняла. Но если ты ее пожалеешь, а не любя за себя возьмешь, жизни вам не будет. Так что думай как следует, прежде, чем что-то решишь, понял меня? - Понял, тетя Галя! Матери Нина рассказала только самую суть. - Ты понимаешь, мама, что Миша делает? Папа бы им гордился, значит и нам его не судить. Пусть живут, а там посмотрим. Лариса перевела глаза на зятя, который сидел рядом с женой, и кивнула. - Пусть. Скромную свадьбу сыграли скоро, и Михаил с женой перебрались в съемную квартиру. Нина, посоветовавшись с мужем, вызвала брата на разговор. - Мишаня, ты как планируешь? Отцовский дом делить будем? Ты сын, решишь здесь жить – я пойму. - Нет, Нин, свой думаю ставить. А там мама живет, и ты тоже. Так и живите. - Тогда вот. – Нина положила на стол карточку. - Что это? - Это доля твоя за дом. Мы на квартиру копили. - Я не возьму! - Возьмешь. И дом построишь. Свой. Так правильно, Миш. А еще, Егор говорил, что недалеко от мамы участок продают недорого. Здесь хватит и его купить, и коробку поставить. А дальше уж сам. Мы поможем. Лариса смотрела, как живут дети и радовалась. И у Ниночки все хорошо – детки растут, муж – золото, и у Миши – дом почти готов, дочка – красавица. Только Марина непонятная совсем. С Ларисой вроде уважительно, без споров, но близко не подпускает, все с оглядкой. - Что она дикая такая, Нин? Что ей все не так? - Мамочка, ну что ты хочешь от нее? Ты подумай, сколько она натерпелась?! И ладно еще то, что с ней случилось, а то, как люди потом пальцем тыкали? Это тут никто ничего не знает и слава Богу, она хоть голову подняла. Погоди пока. Успокоится и все будет хорошо. Лариса к дочери прислушалась и постаралась помягче общаться с невесткой. Это дало результат. Марина стала спокойнее, приветливее, а дочку свою, Иришку, доверяла свекрови спокойно и охотно. Видела, как бабушка любит девочку. Беда пришла, когда Иринке исполнилось три года. День рождения дочки Михаил решил совместить с новосельем. - Как по заказу! Два праздника и две радости, да, мам? – он заехал ненадолго к матери, чтобы помочь Егору, который заканчивал пристройку к дому. - Да, сыночек, ты прав! Гулять-то когда думаешь? - На выходных. Сейчас здесь закончим и в центр поеду. Хочу Иришке самую красивую куклу купить. - Дядя Миша, можно, я с тобой? – Варвара оглянулась на мать. – Я помогу выбрать! - Поехали! Ты в этом всяко лучше меня сообразишь! – Михаил чмокнул племянницу в курносый, как у отца, нос. Звонок раздался спустя час, после того, как Миша с Варварой уехали. - Смирнова? Нина Евгеньевна? - Да… - Варвара Смирнова ваша дочь? Нина выслушала то, что ей сказали и выронила телефон из рук. Егор еле успел подхватить жену, которая побледнела и осела на пол. - Что? Нина! - Варя в реанимации. А Миша… - Нина в голос взвыла, прижавшись к мужу. То, что было потом, слилось для нее в один страшный нескончаемый день. Он длился и длился, хотя часы отсчитывали сутки за сутками как положено. Нина не могла уснуть и поэтому для нее день продолжался, а ночь его не сменяла, принося хоть какое-то облегчение. Четверо суток под реанимацией, почти без новостей, с одной лишь ненавистной фразой от врачей: «Ждите!». Умом Нина понимала, что больше они ничего ей сказать пока не могут, но сердцем рвалась туда, к дочке, и жаждала услышать хоть что-то еще. Что-то, что даст хоть какую-то надежду. И когда она это, наконец услышала, сразу даже не поняла, что ей сказали. - Девочка пришла в сознание, показатели уже лучше, будем переводить в палату. Егор метался между больницей и домом. Боясь оставить жену одну, он понимал, что без него не справятся и Лариса с Мариной. То, что творилось сейчас между ними – было страшно. Лариса, растрепанная, бледная, тихо кинула Марине почти сразу после случившегося: - Не он должен был… Маринка задохнулась, глядя в помертвевшие, пустые глаза свекрови, и выпустила из рук ладошку Иринки, которая тут же вцепилась в ее юбку, требовательно дергая: - Мама! Марина знала, что имела в виду свекровь. Накануне они разговаривали, и Марина сказала, что сама собирается ехать за продуктами к столу и подарками дочке. Незадолго до этого она получила права, чем Миша страшно гордился, и старалась выезжать в город почаще по совету мужа. - Практику нарабатывай. И мне спокойнее будет, когда научишься. Разговор их никто не слышал, и Егор не понял сразу, почему Лариса, вместо того, чтобы поддержать невестку, молча отстранила от себя детей и ушла в спальню, хлопнув дверью. - Что такое с бабушкой? – Егор повернул к себе лицом заплаканного Павлика. - Бабушка что-то сказала маме. Дядя Егор, мне страшно! – Пашка смотрел на мать, которая сидела в коридоре у стены, спрятав лицо в ладонях. Иришка молча залезла на руки к матери и старалась оторвать ее пальцы от лица. Ее упорные попытки увенчались успехом и Марина, наконец, всхлипнула и разревелась, обняв дочку. После тех слов Лариса больше не разговаривала с невесткой. Молча она проводила сына, молча заботилась о внуках, которые толком ничего не понимая, притихли, и даже не просились домой, видя, как взрослые ходят мимо, молчат и только изредка смотрят друг на друга так, что становится страшно. Марина даже не заикалась о том, чтобы забрать детей сразу. Видела, как плохо свекрови, как та переживает и только детвора чуть отвлекает ее, поминутно прося то пить, то есть, то руки. И только, когда выписали Варю, Марина, все-таки решилась на разговор и тихо спросила: - Пора нам, мама. Надо как-то дальше… - Тебе-то надо… - Лариса осеклась, поймав внимательный взгляд зятя. – Что ж, раз решила, то идите. Только, детей-то отпускай ко мне. - Конечно! Маринка и не думала лишать Ларису внуков. Она понимала, что для нее значит внучка, оставшаяся от единственного сына. Да и к Паше Лариса всегда относилась хорошо, никогда и ничем его не выделяя среди других детей. Кроме того, надо было устраиваться на работу, а Иришка болела часто, поэтому без помощи было не обойтись. Постепенно жизнь стала налаживаться. Марина устроилась на работу в магазин игрушек. Зарплата была небольшой, но график – очень удобным. Она старалась как можно больше времени проводить с детьми. Хозяин магазина, Артем, стал присматриваться к Марине. Ему нравилась эта тихая спокойная женщина, которую не уставала нахваливать его мать, работавшая бухгалтером в его фирме. - Хорошая девочка, Артем. Умненькая и спокойная. А то, что двое деток – так это и хорошо. Значит, не бесплодная. У Лилии Ивановны были свои резоны. Женить сына она уж и не надеялась. Артему было уже под тридцать, а он все искал свою, единственную. Заметив, как сын поглядывает на Марину, она решила, что это шанс. До этого никто не вызывал у Артема такого интереса. Лиля знала, что сын пошел в отца. Тот тоже был однолюбом и женился поздно, уже к сорока, зато всю оставшуюся жизнь обожал «свой цветочек», свою Лилечку. Марина на знаки внимания Артема никак не реагировала. Хотя прошло уже два года с тех пор, как не стало Михаила, она даже мысли не допускала, что в ее жизни может появиться другой мужчина. Первые звоночки о том, что Лариса начала вести странные разговоры, Марина пропустила. Насторожилась только когда Павлик, вернувшись как-то от Ларисы, сказал: - Мама, ведь у ребенка не может быть две матери? - Наверное, нет, сынок. А почему ты спрашиваешь? - Бабушка стала Иришку «доченькой» называть. - Паша, она не хотела ничего плохого сказать. Так иногда бывает. Для бабушки внуки – это же продолжение ее детей. Вот и оговорилась. - А почему она тогда говорит, что Иришка будет жить у нее? Марина отставила в сторону миску с недорезанным салатом и повернулась к сыну. - Что сказала? Повтори. - Сказала, что Ира будет жить у нее. Ты не справляешься. Марина медленно опустилась на стул, машинально вытирая руки о фартук. - С чем я не справляюсь, сынок? Что еще бабушка говорила? - Сказала еще, что ты и о себе позаботиться не можешь. И еще сказала, что тебе меня за глаза хватит. Мам, а как это? За глаза? - Значит, что и тебя мне слишком много будет, достаточно… - машинально объяснила Марина, глядя куда-то в одну точку над головой сына. - Мам… - А? – Марина очнулась, и снова посмотрела на Павлика. - А она так может сделать? Может Иришку забрать? - Нет! – Марина ответила слишком быстро и Павлик понял, что мать боится. Это было странно. Бабушка никогда не была страшной. Наоборот, она любила их с Иришкой. Даже возила на море в прошлом году. Там было весело. Они катались на каруселях и ели столько мороженого и конфет, что у Иришки разболелся живот. Павлик решил, что этот разговор расстраивает маму, которая вдруг стала отвечать невпопад на вопросы, и ушел в комнату, играть с сестрой. Через час заглянув на кухню, он увидел, что мать так и сидит на стуле, глядя перед собой и о чем-то думает. Он тихонько забрал тарелки с едой, что приготовила мать, прикрыл дверь и пошел к сестре. Когда Марина, наконец, пришла в комнату, она увидела, что игрушки собраны, Павлик сидит рядом с сестрой, рассказывая ей сказку, а Иришка уже спит. - Спасибо, сыночек! – Марина поцеловала вихрастую макушку сына. – И ты ложись. - А ты? - И я скоро! Мне еще кое-что сделать надо. Ночью, встав попить воды, Пашка увидел, что в спальне у матери горит свет. Марина не спала. Она разбирала документы, фотографии, складывала вещи. Решение зрело с каждой минутой, и Марина гнала от себя сомнения. Ей и правда было страшно. Утром она отвела Иришку в сад и ушла на работу. Весь день она не находила себе места. Решив вечером поговорить с Ниной и Егором, она немного успокоилась, но придя за дочкой в сад, снова занервничала. - А нет ее. Бабушка забрала еще утром. Сказала, что нужно к врачу. - Какому врачу? – Марина ничего не понимала. Воспитательница лишь пожала плечами: - Не сказала. Марина почти бежала по улице к дому свекрови. Что происходит вообще? Почему Лариса так странно себя ведет? - А что ты хотела? – Лариса прикрыла дверь на кухню, не пуская Марину дальше коридора. – У тебя своя жизнь, у нас своя! Думаешь, я не знаю, что у тебя новый ухажер появился? Быстро же ты Мишу моего забыла. Ничего! Теперь про дочку забудешь. Устраивай свою жизнь как тебе хочется. Но ребенок папой другого мужчину, кроме моего сына, не назовет никогда! - А вас мамой? Назовет?– Марина тут же прикусила язык, но было уже поздно. Глядя в потемневшие глаза Ларисы, она испугалась по-настоящему. - Да. Меня она будет звать матерью. А ты ей станешь пустым местом! - Мама! – гневный голос Нины прозвучал как щелчок кнута. Она вошла в дом почти следом за Мариной, и, пока разувалась в прихожей, успела услышать часть разговора. - Ты с ума сошла! Это что за разговоры? Что с тобой? - Не вмешивайся! – Лариса прислонилась спиной к двери кухни, за которой звенели детские голоса. - Это как это? – Нина слегка оторопела. – Ты такие вещи говоришь, а я не вмешивайся? Детский крик, раздавшийся за дверью, мигом запечатал рот Ларисе, которая готова была уже что-то сказать. Она повернулась, распахнула дверь и замерла на пороге кухни, испуганно охнув. Марина, оттолкнув свекровь, кинулась к дочери, которая ревела, стоя у плиты. - Что? Ира, где болит? Она поскользнулась на мокром полу и упала на колени рядом с дочкой. Иришка трясла покрасневшей ручкой. Ковшик с остатками молока валялся рядом на полу. - Я говорила, что нельзя трогать! – Варя тоже разревелась, глядя на сестру. - Варюша, не плачь! Все хорошо будет! – Марина подхватила на руки дочь, стараясь не касаться руки ребенка. – Нина! - Ключи в машине, я не закрывала! Поезжайте, я привезу все, что нужно. Лариса столбом стояла в дверях, глядя, как бежит к ней Марина. - Я же только кашу… - Прочь! – Марина плечом сдвинула в сторону женщину и побежала к калитке. Все обошлось. Наревевшуюся и уснувшую Иришку Марина привезла домой под вечер. Попрощавшись с Егором, который забирал ее из больницы, она поднялась на крыльцо и завозилась с ключами. Странно, вроде бы запирала утром... Павлик ночевал у Нины, поэтому открыть дверь не мог. Егор забрал его сразу после школы и отвез к себе. Марина прошла по темному коридору, тихонько уложила, хныкнувшую во сне, дочку в кроватку, и пошла на кухню. Потянувшись к выключателю, она испуганно вздрогнула, услышав тихое: - Не включай. Посумерничаем. Лариса сидела у стола, обняв ладонями остывшую чашку с чаем. Марина опустила руку и, подумав, села напротив свекрови. - Как Иришка? - Поправится. Врач сказал, что следов не останется. Лариса помолчала и отодвинула от себя чашку. - Плохая из меня бабка получилась. Не уследила я. Марина молча ждала, что скажет свекровь еще. - И мать так себе. Не смогла выбор детей принять сразу. Что Егору пришлось доказывать, что хорош, что тебе… - Зато детей хороших воспитали. Лариса опустила голову. - Миши нет, а Нина на меня рассердилась так, что и разговаривать не хочет. - Это пройдет. Посердится и перестанет. Я только мечтаю, чтобы моя Иришка так ко мне относилась, как Нина к вам. Она очень вас любит. - Знаю… -Лариса помолчала, собираясь с духом. - Марина… Ты прости меня! - За Ирочку? Не надо… - Нет, не за Ирочку. Хотя, конечно, и за нее тоже, но я о другом сейчас. Неправа я была, когда решила тебя «отрезать» от семьи. Неправильно это. И ребенка у тебя забирать тоже не дело. Нина так кричала на меня, так ругалась… Что, говорит, если бы меня кто-то у тебя забрал в детстве? А я как представила… Марина, Господи, это ж надо быть такой… - Давайте на этом точку и поставим, а? – Марина потянулась и взяла свекровь за руку. – Я же все понимаю. И как больно вам, что Миши не стало, и как тоскуете вы по мужу. Раньше не поняла бы, а сейчас… - Мариночка, — Лариса перехватила пальцы невестки. – И об этом я тоже тут думала, пока вас ждала. Неправильно это. Я-то мужа потеряла – мы жизнь прожили, а ты молодая совсем. Не дело тебе крест на себе ставить. Жизнь, она ведь как ниточка с узелками. Встретил человека хорошего - завязал узелок на память. Глупый человек узелок разорвет, вот как я, а умный - крепче завяжет. Живи! И если найдется такой человек, что примет тебя с детьми, полюбит, я… Не знаю, рада буду или нет, врать не стану. Но против не буду точно. Завяжи новый узелок, Марина, если решишь, что тебе это нужно. И еще, – Лариса поднялась, – с детьми всегда помогу, если доверишь мне еще их. И теперь уж точно глаз с них не спущу. - Знаю. – Марина подняла глаза на свекровь. – Значит, мне можно остаться? - А ты собиралась куда-то? – Лариса остановилась, уже готовая уйти. - Думала, что уезжать придется. Ругаться я не умею, а жить и бояться – не хочу. - Нечего тебе больше бояться, Марина. Не меня уж точно. Марина кивнула, глядя вслед свекрови, которая, заглянув к внучке, чтобы поцеловать, пошла к выходу. Спустя несколько лет в детском саду младшая дочка Марины разложит перед собой цветную бумагу и карандаши. - Марья Степановна, а я успею три открытки сделать? - Почему три, Ниночка? Бабушкам же только решили делать? - А, у меня три бабушки! – Нина деловито придвинула к себе первую заготовку. - Как это? - Бабушка Катя – раз. Это мамина мама. Бабушка Лиля – два. Это папина мама. И бабушка Лариса – три. - А бабушка Лариса – это чья мама? - А она ничья мама, просто моя бабушка. Она ж меня любит, значит, ей тоже открытку надо, так? - Так! – Мария Степановна присела на стульчик рядом с Ниной. – Давай-ка я тебе помогу. Тогда ты точно успеешь.

Пенсии в России предложили защитить от взыскания по долгам ЛДПР предложила запретить взыскивать средства со страховых пенсий по старости для погашения долговых обязательств. Такая мера вошла в программу «Пенсионеры России». Исключение предлагается сохранить только для алиментов и случаев возмещения вреда жизни и здоровью. В ЛДПР считают, что пенсия должна гарантировать человеку достойную жизнь, а не становиться источником погашения кредитов и других задолженностей. «Пенсия — это деньги на жизнь, а не резерв для взысканий. Люди десятилетиями работали, создавали экономику страны и имеют право на защищённую старость. Государство обязано обеспечить пенсионерам базовую финансовую безопасность и не допустить ситуации, когда после списаний человеку просто не на что жить», — заявил лидер ЛДПР Леонид Слуцкий.