Его величество МИР

Пакет для госпожи.. Госпоже Виктории Львовне наблюдатели сообщили о том, что наши ее яхту. Она ожидала услышать такую новость, и все же была крайне взволнована. Она поехала по шоссе к пляжу. Андрей стоял на причале. Они поздоровались. Андрей выглядел элегантно, без привычной кожанки и черного свитера. Виктории Львовне он показал на спящих матросов. Она их узнала. Спящих матросов поместили в скорую помощь, которая подъехала со стороны шоссе, до нее их пришлось нести в носилках, они не просыпались. Андрей и Виктория Львовна поехали на ее машине. Впервые Андрея везла на машине женщина. — Андрей, это Вы взорвали мои яхты? — мирно спросила Виктория Львовна. — Нет, с чего мне взрывать яхты? — Интересно, а почему Вы оказались вместе с матросами в одной команде? — Я их спас. — И ограбил? Деньги у Вас из кармана высунулись. И откуда у них столько денег? Не за мой ли кулон с бриллиантом? — О кулоне я не слышал. — А о картинах слышал? Андрей так внимательно стал смотреть в окно, что у нее усилилось подозрение насчет роли Андрея в ее невезении. — За сколько картины мои продали? — За фунт изюму и четвертинку табаку. — Конкретный ответ. За фунты стерлингов? Отдашь изюмом или картинами? — Яхтами. Одну я Вам спас. — За спасение матросов и яхты выделю тебе деньги на новое такси, но за кражу картин эти деньги из тебя вычту. Мы квиты. Пингвины проснутся, тебя не продадут. — И про пингвинов знаете? — Лопух Андрей, я тут вечность живу. Пингвины работали по принципу "лишь бы поживиться". Я их не уволю, думаю, что не они взрывали ангар. — Не они, конечно. — Деньги все отдай мне! Андрей стал из всех карманов вытаскивать деньги, взятые у пингвинов. — Умный Андрей, служи мне. — Каким образом? — Найди того, кто взорвал ангар! — А я и так знаю, кто его на воздух отправил. — И кто же взорвал? — А Вы мне верните половину денег, скажу. Виктория Львовна разломила ворох ценных бумаг на две половины и протянула Андрею бумажный комок денег. — Вероника во взрывах виновата. — Доказательства! Где доказательства? — Она привезла для ремонта яхт несколько сложных узлов, везла их в моем такси, я их в багажник убирал. Среди прочих коробок и ящичков был один ящик с бомбой. — Откуда ты знаешь? — В армии сапером служил. У меня нюх на взрывчатые вещества. — Чем докажешь? — Осмотрите ее комнату или мусор, должен быть ящик маленький с запахом взрывчатки. — Мусора у нас вагон и маленькая тележка после взрыва яхты и ангара, еще все не вывозили. — Приведите собак. — Если ты знал про взрывчатку, почему не сказал? — Верю в людей, не знал, что она ее пустит в дело. — Неплохо. Будешь моим личным водителем? — И любовником по совместительству? — А давай проверим твои способности. Деньги у нас с тобой есть, и мы поедем в мой новый дом, там сейчас нет никого. — Поехали, ваше величество. Дом внушал уважение своим внешним видом. Маленький дворец, окруженный приличным забором, таил в себе тайны цивилизации. Виктория Львовна провела Андрея в спальню для гостей, вести в свою спальню она не посмела: вдруг Паша явится. Андрею здесь все понравилось, вплоть до хозяйки. Страстной любви в последнее время у него не было. Да и Виктория Львовна любовью Павла не была избалована. Она задернула темные шторы. Полумрак окутал потенциальных любовников. Ванна приняла в свою теплую негу тело Виктории Львовне. Андрей пошел в соседний душ. Огромная гостевая кровать поглотила чистые тела. Они повернулись друг к другу и забыли о внешнем мире часа на два. Потом уснули. Паша оформлял страховку на сгоревшую яхту. С одной яхтой его остановили, сказав, что есть сведения, что она цела. В общем, деньги были выданы за одну яхту. С такой новостью Паша ехал домой. У дома Паша заметил машину Виктории Львовны, но ее нигде не было видно. Он стал звать ее, никто не отзывался. Паша обходил одну комнату за другой, дошел до спальни для гостей, открыл дверь и замер: на постели без одежды спали Виктория Львовна и Андрей. Мужчина закрыл дверь, спустился на первый этаж, сел в кресло, включил телевизор. Достал коньяк, налил его в толстый стакан, но пить не стал. Послышался звонок: звонили в ворота. Паша открыл дверь, нажав на кнопочку в столе, за которым сидел. Вскоре перед ним стояла Лиана собственной персоной. — Паша, говорят, с мусором от пожара выяснили. Я пришла узнать, можно ли хлам вывозить на свалку? Сезон открыт, отдыхающие снуют везде. — Думаю, можно очистить территорию. — Но я бы хотела это услышать от госпожи Виктории Львовне. — И я бы не прочь с ней поговорить, но ее нет дома. — Она дома, ее машина у ворот, видно, спешила куда-то. — У меня нет слов в ответ на твои доводы. — Значит, она дома? — Они спят. — Кто они? Кто спит? — Андрей и Виктория Львовна спят в голом виде в спальне для гостей! Жду, когда они проснутся, вся спальня покрыта мятыми деньгами. — Как интересно! — У меня руки опускаются. Я тащу все заботы на себе, и вот награда — рога! Лиана, ты Илью любишь? — Не знаю, Паша. — Мне уехать домой? Поедешь со мной? — Я здесь привыкла. — А я нет. Лиана, передашь этот пакет лично в руки Виктории Львовны, там страховка, а у нее совсем иное... Я домой лечу, сейчас возьму свои вещи. Документы со мной, отвези меня в аэропорт. — отвезу, поехали. Лиана передала пакет госпоже Виктории Львовне на следующий день и сказала, что Паша вернулся к себе домой и просил его больше не тревожить. Виктория Львовна вызвала забытого адвоката Григория и попросила его занять место Павла в ее пирамиде. Гоняться за Павлом она не собиралась. Свой накопленный гнев на Павла Виктория Львовна выместила на Лиане. Виктория Львовна явилась к Лиане и сказала, что в ее ведомстве одни взрывы происходят. Лиана собрала вещи и уехала домой. Виктория Львовна сказала Илье Львовичу, что теперь она хозяйка дворца Павлина! Илья Львович взял вещи и уехал. Виктория Львовна поссорилась с Лианой и Ильей. Она сама не могла понять, почему всю злость, скопившуюся после взрыва на новой яхте, она выместила на Лиане и Илье Львовичу. Так получилось, под руку попались. Виктория Львовна успокоилась, а извиняться уже не пришлось, адресаты выбыли. Паша еще сказал Виктории Львовне, что к Лиане приехал ее старый друг со времен школы, он живет с Тоней. Виктория Львовна решила Сережу проверить на профессиональную пригодность для своих целей. Тоня была на работе. Дверь открыл большой Сережа. Он сразу понравился госпоже Виктории Львовне. — Здравствуйте, Сережа, я — Виктория Львовна. Не удивляйтесь моему приходу. — И Вам здравствуйте! С чем пожаловали? Нас обижать? — Нет, хочу предложить Вам работу, да не знаю, согласитесь ли? Мне нужен человек с золотыми руками. У меня есть ремонтный заводик яхт, есть инженер, нет рабочего. Вы могли бы помочь в ремонте двух яхт и теплохода? — Где и когда надо работать? — Скоро потеплеет, и можно приступать к работе. Ангар стоит на берегу моря, остальное все в ваших руках. Жить можно во дворце, в нем есть комнаты для обслуживающего персонала. Новость Тоня встретила спокойно, она знала, что Виктория Львовна Сережу не пропустит. Вскоре Сережа переехал во дворец к Лиане. Яшу и Сережу поселили в двух смежных комнатах. Они приступили к ремонту плавучих средств Виктории Львовны. Яша продумывал, что и как делать, а Сережа выполнял. Они сработались. Рабочий день у них был ненормированный, что их вполне устраивало. Вероника не могла понять, кто и что взорвал, но чувствовала свою вину перед разбитой взрывом яхтой. По мере сил она помогала Яше добывать нужные детали и узлы для его ремонтной бригады. Вдали от него она осознала, что он ей нужнее, чем женатый Тор. Так получилось, что привезла Вероника для ремонта яхт необходимые запасные части. Втроем они весело продумывали, что улучшить в яхтах или в теплоходе. Лиана к ним заглянула, предложила свою помощь по оформлению малых судов. Пригласили маляров, и дело пошло. На веселый огонек ремонтной бригады заглянула Виктория Львовна и была удивлена, как быстро выполнялись ее задания. Старая яхта светилась как новая. В новой яхте отверстия от взрыва приобрели прикрытия и не пугали своей откровенностью. Теплоход приобретал вид прекрасного двухпалубного судна. Виктория Львовна лично заплатила Яше и Сереже. Яша надеялся после ремонта яхт вернуться к Веронике. Сережа хотел жить рядом с Тоней, а не работать вдали от нее. Деньги они отдавали своим женщинам и продолжали работу, которую выполняли качественно и быстро. Успех бригады висел в воздухе. Тишина окружала ангар, до него был прорыт небольшой канал, по которому заводились суда и поднимались для ремонта. Луна заглянула в ангар. Ворота раскрылись. Из ворот выплыла старая яхта и поплыла в сторону открытого моря. Через пару минут прозвучал взрыв. Ангар с новой яхтой и теплоходом взлетел в воздух огрызками досок и рваным железом. Лиана проснулась от взрыва и посмотрела в окно: была видна яхта в сполохах огня горящего ангара. Проснулся Илья Львович, удивленно посмотрел на жену у окна, потом быстро вскочил и подбежал к окну. Старую яхту скрыла ночная тьма. Горел ангар. — Лиана, кто-то против новой яхты! Пусть горит. — Илья Львович, звони пожарным, звони в полицию. Звони. Илья Львович позвонил по экстренным телефонам и посмотрел в окно: Яша и Вероника бежали к ангару. В ангаре что-то еще ахнуло, жахнуло. Парочка упала на песок и больше не пыталась идти в сторону взрывов. Они пошли в сторону дворца. Лиана и Илья Львович спустились к ним. Подъехали пожарники. Взревела скорая помощь. Какой-то умный мужчина приступил к опросу жителей дворца. Пожарные тушили обгорелые обломки. Виктория Львовна ходила вокруг ангара и не знала, что и думать. Илья Львович подошел к Виктории Львовне: — Сестричка, главное, не волнуйся, люди все целы. — Это радует, но кому мои яхты так мешали? — Я не знаю, кто твой враг. — Ищи, брат, ищи! — Ищи-свищи ветра в поле! — Или ищи на море! — Знаешь, а ты права, именно на море надо искать врага. Яша разводил руками, он ответил на все вопросы по поводу ремонта судов, но его не отпускали, заставляя остаться до конца следствия. Виктория Львовна смотреть на него не могла. Содержать ремонтную бригаду она отказалась. По фарватеру на старой яхте плыли два матроса, которые на ней всегда плавали со дня ее основания. — Буек, нам повезло, что не взорвались в ангаре с остальными судами! — Ледок, ты быстро вывел яхту в фарватер, а не ты бомбы подложил? — Я что, сдвинутый — себя взрывать? Ты, наверное, взорвал. — И я не больной, чтобы взрывчаткой яхты уничтожать. — Знаю, что не ты. Но кто взорвал? Ведь еле ноги унесли! — Чуть в могилу не угодили, до сих пор меня трясет от страха. — А люди подумают, что мы взорвали. — Ледок, а ты на кого думаешь, ну, насчет взрывов? — Буек, понаехали тут всякие, сами они и взорвали. Думаю, нас не заметили. Мы в фарватер вышли, а уж потом взрывы пошли. — Слушай, а если мы чего сдвинули своей яхтой, ну и взорвалось все из-за нас? — Не дрейф, прорвемся. Главное, чтобы нас не видели. — Чует мое сердце, нас могла видеть Лиана, она все вовремя замечает. — Прав, она могла увидеть, как мы вышли на яхте, из ее мастерской далеко видать. — Лиана не болтушка, она не расскажет. — Не расскажет. С того раза, как мы ее первый раз к Калачу привезли, было видно, что она цельнометаллическая. Калач об нее споткнулся, захотел ее и умер. — Откуда ты знаешь? — От пирожков. — Михайловна тебя посвятила? — А то! И сейчас у нас с тобой запаса пирожков на пять дней хватит. — Правильно, любовь поварихи — великая сила! Яша завалился на кровать, подложил руки под голову и посмотрел в потолок без единой мысли в голове. Вероника уехала, но сердце его с собой не увезла. Он так ее любил и хотел, что переболел до пустоты. Она странная или слишком для него богатая. Не ладилось между ними любовь. И стал Яша ловить себя на мысли, что исподволь все больше думает о Лиане. Хорошая женщина, не задается, других не унижает, с мужем своим спокойно говорит, прислугу не тиранит, как Виктория Львовна или Вероника. Эх, эта Вероника еще и дочкой Калача оказалась, еще богаче стала. Опять его взрывы преследуют. На пароме, да здесь второй раз. И виновен, и невиновен. Черт его дернул взрывать паром по собственной воле и по велению Романа Романовича. Ведь дочь его там плыла! А вдруг и он не знал, что Вероника поедет тем рейсом с Тором? Мог и не знать. И тут взрыв за взрывом на яхтах Виктории Львовны. Кому насолила она? Яша уснул. Ему приснились гуси из детства, он резко проснулся с мыслью, что ему немедленно надо ехать в городок, где он родился. Немедленно. Он вскочил, быстро собрал вещи, потом вспомнил про подписку и часть вещей вынул, взял полиэтиленовый пакет и с ним быстро выбежал за ворота, поймал машину и был таков. Илья Львович голову сломал, думая о взрывах на яхтах. И спросил: — Лиана, ты видела что-то в окно до того, как я проснулся и подошел к окну? — О чем ты? Мы с тобой вдвоем смотрели на пожар в ангаре! — Родная, а ведь ты лжешь! Ты видела что-то на море! Ты на море смотрела! — Грубо, Илья Львович, море темное без луны... — Была луна, Лиана, была! Я ее мельком видел. Видела ты! Но что?! — Неправда! — Я сам отвечу! Ты видела, как уходила старая яхта! Лиана неуловимо вздрогнула всем телом. — Я угадал! — сказал Илья Львович. — Но что мне это дает? То, что старая яхта цела, ее остатков в пожарных огрызках мы не нашли. Лиана, а ты знаешь, куда исчез Яша?! — Меня подозреваешь? — Уже нет. Здесь еще крутилась Вероника, она привозила нечто для ремонта яхт, а спросить не у кого. Еще мы две картины не нашли и кулон Виктории Львовны! Аня смотрела на то, как ее муж в костюме собрался идти на работу. — Андрей, ты опять к Виктории Львовне собрался идти? — Я на работу. — Вот как?! Это теперь ты так на работу ходишь? — Работа работе рознь. — сказал Андрей и быстро пошел к машине. В это время подчиненные Андрея, Буек и Ледок, достали бутылку вина из погребка, выпили и повеселели. — Буек, куда поплывем? Мы теперь при деньгах и на яхте. — Все деньги наши! У Виктории Львовны, моей палубной любви, ты срезал кулон, я вынес картины из картинной галереи, а Андрей их вывез и продал. Нас Андрей ждет в подводном кафе, туда и плывем. В кафе рассчитаемся с ним, он нам будет давать работу — подвозить отдыхающих к берегу, а мы их будем катать по таксе, — ответил Буек и уснул на палубе. Рядом уснул Ледок. В подводном кафе Андрей ждал яхту, а ее все не было. Устрицы ему надоели, воды напился, пингвинов все не было, так он звал матросов. Андрей вышел из кафе и увидел яхту, которая никем не управлялась. Мужчина спустился в кафе, вызвал знакомого яхтсмена, и на его яхте поплыли к старой яхте. На палубе спали матросы, за рулем никто не стоял. Андрей перебрался на яхту, отпустил яхтсмена, сам встал за руль и повел ее к дикому пляжу. Среди деревьев стоял маленький домик, хозяина дома не было. Яхту Андрей пришвартовал к причалу, матросов перетащил по одному в хижину. Они еще спали. Проверил Андрей у них карманы, обнаружил деньги, взял их и спокойно пошел к яхте. Над морем застрекотали вертолеты, они заметили одинокую яхту и подлетели к причалу. Андрей ответил наблюдателям, что он обедал в подводном кафе, вышел покурить и заметил яхту, которая вела себя очень странно. Яхту он догнал с помощью известного яхтсмена. На яхте спали матросы, он их уложил в домике. — Все хорошо, — ответил один из речных наблюдателей, — но эта яхта числится в розыске. — Я на нее и не претендую. — И славно. Истории с взрывами затихли, а люди разъехались по домам. Виктория Львовна внесла в новый дом перья павлина. Вскоре перья принесла и Лиана. — Лиана, а зачем ты мне принесла перья павлина? — Виктория Львовна, да эти перья — Ваш герб! А Вы что, не знали? — Нет, Калач говорил, что перья — это антенны в его радиопередатчике. — Я нашла герб Калача, когда делала ремонт во дворце, в гербе есть перо павлина. — Калач на самом деле был дворянином? — удивилась Виктория Львовна. — Да, и с богатой родословной, — ответила Лиан . Наталья Пат.

Чужой жених... Была у нас в Заречье свадьба. Да такая, что вся деревня на ушах стояла. Иван, первый парень на селе, механизатор от бога, руки золотые, на Катьке женился... А Катька… Катька - она как маков цвет. Яркая, голосистая, смех - что колокольчик. Всегда в центре, всегда первая. Ну, пара, что с картинки сошла. Дом им Ивана родители справили, забор новый поставили, лентами ворота украсили. Гуляли с размахом, три дня гуляли. Музыка на всю улицу, запах шашлыка да пирогов сладких. Все радовались, кричали «Горько!». Только я в тот день не на свадьбе была. Я в своем медпункте сидела, а напротив меня - Анечка. Анютка наша, тихая, незаметная. Она вроде и есть, а вроде и нет ее. Глаза у нее, как озера лесные, - глубокие, тихие, а в них такая тоска вековая, что смотреть больно. Сидела она на кушетке, прямая, как струнка натянутая, и молчала. А руки свои, тонкие, работящие, так в узел на коленях скрутила, что костяшки побелели. На ней было ее лучшее платье, ситцевое, в мелкий василек. Старенькое, но чистое, выглаженное. В волосах - ленточка голубая. Она ведь тоже на свадьбу собиралась. Только на свою. С Иваном. Они ж с ним с детства неразлучны были. Вместе в первый класс, вместе за одной партой. Он ее портфель носил, от мальчишек защищал. А она ему пирожки таскала, задачки решала. Все в деревне знали: Ванька и Анька - это как небо и земля, как солнце и луна, всегда вместе. Он из армии вернулся, первым делом к ней прибежал. И все пошло как по-писаному: заявление подали, день назначили. Тот самый день, когда Катька с Иваном свадьбу играла. А потом в село из города Катька вернулась. Погостить, вроде как. И закрутилось, завертелось. Иван наш как умом тронулся. Где его Катька подцепила, чем приворожила - одному богу известно. Только стал он от Анюты бегать, глаза прятать. А потом пришел к ней вечером, когда уже темнело. Не в дом, а к калитке подошел, мялся, шапку в руках теребил. И выдавил из себя, как гвоздь из гнилой доски вытаскивал: «Прости, Аня. Не люблю я тебя. Катьку люблю. На ней женюсь». И все. Развернулся и ушел, а она так и осталась стоять у калитки, глядя ему вслед. Ветер холодный трепал ее платок, а она и не чувствовала. Деревня ахнула, посудачила, да и забыла. Чужая беда - она ж не своя, поболит и перестанет. И вот сидит она передо мной, в день своей несбывшейся свадьбы, а за окном музыка гремит, смех пьяный разносится. Я смотрю на нее, а у самой сердце кровью обливается. Не плачет, ни слезинки не проронила. А это, знаете ли, страшнее всего. Когда человек кричит, плачет - это боль наружу выходит. А когда вот так, камнем сидит, - значит, вся боль внутри осталась, ест его, сжигает. - Анечка, - говорю я тихо-тихо, - может, водички тебе? Или с валерьянкой капель? Она поднимает на меня свои озерные глаза, а в них - пустота. Словно выжженная степь. - Не надо, Семеновна, - голос у нее тихий, как шелест сухих листьев. - Я к вам не за лекарством. Я просто… посидеть. Дома стены давят. Мамка плачет, а мне… мне все равно. И молчит. А я сижу рядом и тоже молчу. Что тут скажешь? Какие слова найдешь, чтобы эту дыру в душе залатать? Нет таких слов. Тут только время лечит, да и то - не лечит, а просто притупляет боль, затягивает ее тонкой корочкой, которую чуть тронь - и снова кровь. Мы так просидели, может, час, а может, и два. За окном стемнело. Музыка стихла. Слышно было только, как тикают мои старенькие ходики на стене да как ветер в трубе завывает. Вдруг она вздрагивает всем телом, будто от холода, и говорит, глядя в одну точку: - Я ведь ему рубаху на свадьбу вышила. Крестиком, по вороту. Думала, наденет… оберегом будет. Она провела рукой по воздуху, словно разглаживая невидимый воротник, и по щеке ее медленно-медленно поползла одна-единственная слеза. Скупая, тяжелая, как расплавленное олово. Прочертила дорожку на щеке и упала на сцепленные руки. В тот момент мне показалось, что тиканье часов остановилось. И вся деревня, и весь мир замерли вместе с этой слезой. Горе горькое, невысказанное. Душа у меня в пятки ушла, честное слово. Я обняла ее худенькие, дрожащие плечи и просто держала, качала, как маленькую, а сама думала: «Господи, за что же ты так с ней? За что такой тихой, светлой душе такое испытание?» Прошло два года. Снег сменялся грязью, грязь - пылью, пыль - снова снегом. Жизнь в Заречье текла своим чередом. Иван с Катькой жили, на первый взгляд, неплохо. Дом - полная чаша, машину купили. Только вот смех Катькин стал каким-то другим. Не колокольчиком звенел, а будто стекло битое скрипело. Резкий, злой. И Иван ходил как в воду опущенный. Почернел, осунулся, в глазах - тоска. С мужиками в гараже все чаще засиживаться стал, не с пустыми руками, конечно. Говорили, Катька его пилит с утра до ночи: то денег мало, то внимания не уделяет, то на соседку не так посмотрел. Любовь их, как весенний паводок, - бурно пришла, все снесла, да так же быстро и ушла, оставив после себя только мусор да ил. А Анюта… Анюта жила. Тихо, незаметно. Работала на почте, матери по хозяйству помогала. Вся в себя ушла, словно в раковину спряталась. На парней не смотрела, на танцы в клуб не ходила. Улыбнется изредка, а в глазах все та же глухомань лесная. Я наблюдала за ней издалека, сердце щемило. Думала, так и завянет, не расцветшей. И вот однажды, поздней осенью, когда дождь лил как из ведра, а ветер срывал с берез последние золотые листья, калитка моего медпункта скрипнула. На пороге стоял Иван. Мокрый насквозь, грязный, и рука как-то неестественно висит. - Семеновна, - говорит, а у самого губы дрожат. - Помоги. Руку, кажется, сломал. Я провела его в кабинет. Пока обрабатывала рану, накладывала шину, он молчал, только морщился от боли. А потом, когда я закончила, поднял на меня глаза, а в них - столько отчаяния, хоть черпай. - Это я сам, - выдохнул он. - Со злости. С Катькой поругались. Она уехала. К матери, в город. Сказала, навсегда. И заплакал. Не по-мужски, навзрыд, а тихо, беззвучно. Слезы текли по небритым щекам, капали на грязную куртку. Взрослый, сильный мужик, а сидит передо мной, как побитый щенок. Рассказывал сбивчиво, путано. Про то, как не живется ему, как все не так, не то. Как Катькина красота злой оказалась, а любовь ее - требовательной, душной. - Я ведь, Семеновна, каждую ночь Аньку во сне вижу, - шептал он. - Как она мне улыбается. А я просыпаюсь - и выть хочется. Дурак я, слепой дурак. Самое дорогое, что было, своими руками выкинул, променял на яркую обертку… Я налила ему корвалола, сидела рядом, слушала. И думала: вот ведь как жизнь поворачивает. Иногда нужно все потерять, чтобы понять, что для тебя на самом деле было важным. На следующий день вся деревня гудела: Иван развелся. А через неделю он пришел к Анютиному дому. Не к калитке, как в тот страшный вечер, а подошел прямо к крыльцу, снял шапку под ледяным дождем и встал. Просто стоял и смотрел на ее окна. Час стоял, два. Промок до нитки. Аня не выходила. Мать ее выглядывала, руками всплескивала, а он стоял. Потом калитка отворилась. Вышла Аня. В стареньком плаще, с платком на голове. Подошла к нему. Он упал перед ней на колени, прямо в грязь. Схватил ее руки и прижал к своему лицу. - Прости, - только и смог сказать. Что там между ними было, какие слова говорились - я не знаю. Да и неважно это. Важно то, что я увидела в ее глазах, когда она через несколько дней пришла ко мне за зеленкой - Ивану ссадины на руках обработать. В них больше не было выжженной степи. В них снова плескались лесные озера. И в самой глубине, робко, как первый подснежник, пробивался крохотный огонек. Они не играли свадьбу. Просто жили. Иван перебрался к ней, в ее старенький домик. Чинил крышу, латал забор, перекладывал печь. Работал с утра до ночи, будто пытался трудом своим искупить вину. А она… она оттаяла. Словно цветок, который долго стоял без воды, а его наконец полили. Снова стала улыбаться, и улыбка у нее оказалась такой светлой, такой теплой, что рядом с ней самому хотелось улыбнуться. И вот как-то летом, в самый разгар сенокоса, когда воздух был густым и сладким от запаха свежескошенной травы и полевых цветов, я шла мимо их дома. Калитка была открыта. Я заглянула, а они сидят на крылечке, на старой деревянной лавке. Он, сильный, основательный, обнимает ее за плечи, а она, тихая, светлая, прижалась к нему и что-то тихонько напевает, перебирая в миске пахнущую солнцем землянику. А у ног их, прямо на теплых досках, спит в плетеной корзинке крохотный сверток - сынок их, Сашенька. Солнце садилось за реку, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Где-то далеко мычала корова, лаяла собака, а здесь, на этом крыльце, царила такая тишина, такое умиротворение, что, казалось, само время остановилось. Я смотрела на них и улыбалась сквозь слезы. Только это были уже совсем другие слезы. Светлые.... . ИСТОЧНИК Слова Души.

ЧТОБЫ ПОМНИЛИ... 12 августа 1944 года заживо сожжен бандеровцами Лиховид Михаил Степанович - заместитель командира эскадрильи 104-го гвардейского ордена Александра Невского истребительного авиационного полка 9-й гвардейской Мариупольской ордена Богдана Хмельницкого истребительной авиационной дивизии 7-го истребительного авиационного корпуса 8-й воздушной армии 1-го Украинского фронта, гвардии старший лейтенант. Родился 28 февраля 1922 года в селе Могрица ныне Сумского района Сумской области Украины в семье крестьянина. Украинец. С 1934 года жил в городе Луганске (Ворошиловград), где работал на заводе. По окончании средней школы поступил в Московский институт инженеров ГВФ. В Красной Армии с августа 1940 года. В 1941 году окончил Качинскую военно-авиационную школу пилотов имени А.Ф. Мясникова. Участник Великой Отечественной войны с 19 июля 1941 года в звании старшего сержанта. Весь боевой путь прошел в составе 298-го (с августа 1943 года - 104-й гвардейский истребительный авиационный полк). Сражался на Южном, с июля по декабрь 1942 - на Закавказском, с февраля 1943 года - на Северо-Кавказском, с августа 1943 - на 4-м, 2-м и 1-м Украинских фронтах. Участник воздушного сражения на Кубани в марте-июне 1943 года (сбил 7 самолётов лично и 8 в группе). Миусской и мелитопольской наступательных операций (сбил 4 самолета лично и 3 в группе), Львовско-Сандомирской наступательной операции (сбил 2 самолёта лично). Был ранен. Член ВКП(б) с июля 1944 года. Заместитель командира эскадрильи 104-го гвардейского истребительного авиационного полка (9-я гвардейская истребительная авиационная дивизия, 7-й истребительный авиационный корпус, 8-я воздушная армия, 1-й Украинский фронт) гвардии старший лейтенант Михаил Лиховид совершил 208 боевых вылетов, в 44 воздушных боях лично сбил 16 и в группе 11 самолетов противника. Большой урон причинил врагу штурмовыми действиями, в том числе сжег 6 самолётов на аэродромах врага, уничтожил 21 автомашину, 7 паровозов, потопил 1 речной катер. 12 августа 1944 года при подготовке самолёта к эвакуации с места вынужденной посадки в районе села Майдан (20 километров юго-восточнее города Рава-Русская Львовской области) вместе с двумя авиамеханиками (Х. Краснянским и С. Фонкевичем) был окружён конной бандой бандеровцев. Авиаторы вели бой до полного израсходования боеприпасов. Будучи схваченными бандитами были подвергнуты жестоким пыткам, затем облиты бензином и заживо сожжены. Похоронен в городе Рава-Русская. Перезахоронен на холме Славы во Львове, где ему установлен памятник. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 июня 1945 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм, гвардии старшему лейтенанту Лиховиду Михаилу Степановичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. . ИСТОЧНИК БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК. УКРАИНА .

Осталось лета только две недели, И не успеешь яблоки собрать... Куда ты, август? Что ты, в самом деле? Ещё тепло, и всюду благодать. Как ни держи, а всё равно отпустишь... Оставь хоть что-то с барского плеча – Любви немного и немного грусти И тихий сад в рассеянных лучах. Что дальше? Осень с тишиной подробной, Сезон дождей и ржавый листопад... Ах, как же я от лета несвободна, А мне входить в свой возраст переходный, Как прежде, босиком входила в сад... . Н. Золотова.

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР Танго и саксофон. . ИСТОЧНИК КАНАЛ Art-ИнтеллектShen. youtube.

Не простила предательство Домогарову и Стебунову, а детей родила старому знакомому: Как актриса Марина Александрова нашла счастье. Марине Александровой подвластно абсолютно всё: сегодня она играет простую девушку из соседнего двора, которая спешит по делам с сумками в руках, а завтра с легкостью надевает царскую корону, воплощая на экране властную правительницу. В её фильмографии уже перевалило за восемь десятков самых разных ролей — от следователей и драматических героинь до исторических личностей. Но самые сложные, порой надрывные и глубокие драмы разворачивались не на съёмочной площадке, а за кадром. Судьба не раз испытывала актрису на прочность, проверяя на изломах изменами, предательствами и горькими разочарованиями, прежде чем подарить ей настоящее женское счастье. . Венгерское детство и строгая арфа Будущая звезда экрана появилась на свет в самом конце августа 1982 года в небольшом венгерском городке Кишкунмайша, где по долгу службы находился её отец-офицер. Семья часто переезжала: после гарнизона были суровые пейзажи Байкала, уютная Тула, а в первый класс Марина пошла уже в Петербурге, который стал для неё по-настоящему родным. Интересно, что знаменитую фамилию Александрова актриса взяла уже в осознанном возрасте, решив выступать под девичьей фамилией бабушки. Родную отцовскую фамилию — Пупенина — она посветила не слишком звучной для театральных афиш. Родители видели в дочери кого угодно, только не актрису, мечтая, чтобы она выросла лингвистом или специалистом по туризму. Девочка училась в школе с математическим уклоном и одновременно с этим строго постигала музыкальную науку, обучаясь игре на арфе. Её педагог была женщиной суровой, не прощающей лени, и пророчила девочке блестящее классическое будущее. Однако сердце юной Марины принадлежало совсем другой сцене. Больше всего на свете она любила школьные литературные чтения: когда она звонко и проникновенно читала стихи о блокадном Ленинграде, в зале наступала абсолютная, звенящая тишина. Позже начались занятия в театральной студии и первые выступления на городских площадках. В непростые девяностые годы, когда задержки зарплат были обычным делом, гонорары юной актрисы за школьные и районные выступления порой становились серьезным подспорьем для семейного бюджета. . Первый поцелуй под прицелом кинокамер Когда пришло время выбирать вуз, родители мягко настаивали на серьезной профессии, но семнадцатилетняя девушка проявила твердость характера. Собрав вещи, она отправилась покорять Москву и с первой же попытки поступила в легендарное Щукинское училище. Фортуна улыбглась ей быстро: уже в 2001 году студентка получила главную роль в мелодраме «Северное сияние». Партнером начинающей актрисы стал блистательный Александр Збруев. Работа с мастером отечественного кино запомнилась ей на всю жизнь — не только мощной энергетикой и профессионализмом коллеги, но и тем фактом, что именно на съемочной площадке у неё случился первый в жизни поцелуй. Настоящий, искренний, но проходивший под прицелом десятков глаз съемочной группы, что добавляло юной и неопытной девушке изрядную долю смущения, с которым ей помогал справляться мудрый партнер. Настоящая волна зрительской любви накрыла Александрову после выхода телевизионного сериала «Звезда эпохи», где она блестяще воплотила образ трагической и прекрасной актрисы Валентины Серовой. Эта работа разделила её жизнь на «до» и «после» — не только творчески, но и лично. . Горькие уроки ранней любви На съемочной площадке «Звезды эпохи» судьба свела Марину с Александром Домогаровым. Он был старше на двадцать лет, обладал репутацией признанного сердцееда и шлейфом бурных романов. Родные предостерегали девушку, интуитивно чувствуя, что этот союз принесет ей лишь боль, но влюбленная актриса была слепа к предостережениям. Она искренне верила, что её нежное чувство способно усмирить бурный нрав взрослого мужчины. Реальность оказалась суровой. Домогаров продолжал привычный образ жизни, не утруждая себя верностью. Точку в этих изнуряющих двухлетних отношениях поставил тяжелый бытовой эпизод: вернувшись домой раньше времени, Марина застала любимого человека в объятиях бывшей жены. За этим последовал болезненный конфликт, в котором мужчина позволил себе недопустимое. Оскорбленная и опустошенная, она собрала вещи и навсегда захлопнула за собой дверь. Спустя несколько лет история повторилась, словно заезженная пластинка. После окончания театрального вуза актриса поступила на службу в «Современник», где завязался её роман с коллегой по цеху Иваном Стебуновым. Сначала — дружба, поддержка, творческое единение, затем — свадьба в тихий июньский день 2008 года. Казалось, вот оно, тихое семейное пристанище. Но брак продержался меньше двух лет. Причиной вновь стала измена со стороны супруга, которую актриса прощать не стала. Узнав правду, она без долгих колебаний подала на развод, предпочитая одиночество фальшивым компромиссам. . Тихая гавань и семейное тепло После череды болезненных драм Марина закрыла свою личную жизнь на тяжелый замок от посторонних глаз. Журналисты то и дело приписывали ей романы с коллегами по цеху и известными медийными персонами, но всё это оказывалось лишь домыслами праздной публики. Настоящее чувство зрело медленно. С телережиссером Андреем Болтенко они познакомились еще в 2006 году, долгое время общаясь исключительно как добрые знакомые. Их пути то сходились, то расходились по разным проектам, пока в один прекрасный момент оба не осознали: дружба переросла во что-то гораздо более глубокое. В этих отношениях не было надрыва, страстей напоказ и разрушительных качелей. Было главное — абсолютное, железобетонное доверие. Рядом с Андреем актриса впервые почувствовала себя женщиной, за которой можно укрыться от любых житейских бурь. В 2012 году на свет появился их первенец — сын Андрей, названный в честь отца. Вскоре после этого пара официально оформила отношения. А спустя еще три года семью ждало новое пополнение — родилась дочка Катя. . Материнство на фоне царского трона Рождение детей совпало с самым масштабным и сложным этапом в профессиональной карьере актрисы. Всего через два месяца после появления на свет первенца Марина уже стояла перед камерами в тяжелых исторических костюмах, воплощая образ Екатерины Великой. Это было время невероятной дисциплины и постоянного баланса. Перерывы между сложными сценами и дублями она проводила не в гримерке за обсуждением сценария, а рядом с детской коляской — кормила малыша, укачивала, а затем снова возвращалась в кадр, мгновенно переключаясь с нежных материнских чувств на жесткую государственную мудрость императрицы. Спустя несколько лет, когда запущен был второй сезон масштабного проекта, на руках у молодой мамы уже была крошечная дочка. Такой колоссальный марафон закалил её характер окончательно. Сегодня Марина Александрова открыто признается, что ни о чем из прошлого не жалеет. Трудные романы, юношеские ошибки и даже предательства людей, которых она любила, помогли ей вырасти, лучше понять себя и научиться ценить подлинные, а не напускные вещи. Она не планирует династий и предоставляет детям полнейшую свободу выбора их собственного жизненного пути. В её сегодняшнем дне нет места обидам и ностальгии по бывшим бурям — есть любимая работа, уютный дом, долгожданная стабильность и та самая тихая, надежная любовь, о которой она так долго мечтала. . Самые распространённые вопросы о Марине Александровой -Откуда у актрисы известная фамилия? Настоящая фамилия отца — Пупенин, но для сцены актриса взяла девичью фамилию своей бабушки — Александрова. -Какая роль принесла ей всероссийскую известность? Настоящий успех и волна зрительской любви пришли к ней после выхода телесериала «Звезда эпохи», где она исполнила роль актрисы Валентины Серовой. -Почему распался ее первый официальный брак со Стабуновым? Служебный роман с коллегой по театру «Современник» Иваном Стебуновым закончился свадьбой в 2008 году, но спустя меньше чем два года актриса сама подала на развод из-за измены мужа. -Как начались ее отношения с нынешним мужем? С режиссером Первого канала Андреем Болтенко они долгое время были просто добрыми знакомыми, но со временем дружба переросла в крепкий союз, который пара узаконила после рождения первенца. -Как актриса совмещала материнство и съемки в историческом сериале «Екатерина»? Она приступила к съемкам всего через пару месяцев после рождения первенца, а позже совмещала работу над продолжением масштабного проекта с заботой о новорожденной дочке, проводя перерывы между дублями с детьми. . Что до прежних мужчин, которые принесли актрисе столько страданий, - Марина не держит на них зла. Хранить былые обиды – не в ее характере: актриса наслаждается взаимной любовью и семейным счастьем . Источник: kulturologia.ru/blogs/080826/69681/

ПРИЯТНОГО ВСЕМ ВЕЧЕРА. Джаз одинокого дождя. История одной встречи //Sweet love// . ИСТОЧНИК КАНАЛ StrunyDushi. youtube.

“Свеча горела.” Потрясающий рассказ-предсказание Майка Гелприна о нашем недалеком будущем. Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду. — Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы? Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой. — Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература? — Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия. «Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича. — Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать? — Я, собственно… — собеседник замялся. — Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то… — Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух. — Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес. — Говорите, я запомню. В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили. — Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете? Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их. Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы. В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль. «Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду». Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть. Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту. — Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать? Максим помялся, осторожно уселся на край стула. — С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили. — Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных. — Нигде? — спросил Максим тихо. — Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим? — Да, продолжайте, пожалуйста. — В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков. Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб. — Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим! — Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам. — У вас есть дети? — Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня? — Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу. Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился. — Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела… — Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович. — Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит? Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром. — Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра. — Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте. Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть. — Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать. «Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин». Лермонтов «Мцыри». Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий… Максим слушал. — Не устали? — спрашивал Андрей Петрович. — Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста. День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий. Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн. Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков. Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый. Классика, беллетристика, фантастика, детектив. Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо. Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону. — Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос. Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю? Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу. — А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём. — В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович. — Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался. — Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой? — Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал. — С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите? — Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят. Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами. «Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…». Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол. Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота. Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил. Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё. Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше. — Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка. — Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто? — Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса. — От… От кого?! — От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его… — Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка. Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку. — Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он. — Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить? Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад. — Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети. . © Майк Гелприн, Нью-Йорк («Seagull Magazine», 16.09.2011) ИСТОЧНИК haykazmargaryan.wordpress.com/