ОКЕАН МУДРОСТИ

– Ты видела, какого ребенка родила эта новенькая по скорой? - услышала из своего бокса Настя голос старшей акушерки. - Он совсем желтый. – Как желтый? – спросила дежурная медсестра. - Он, что, желтушный? Бедный малыш. Нужно анализы делать, печень проверять. Да и положить его нужно в изолятор. – Да нет, он не желтушный, он вылитый китаец. – Как китаец? – Ты что никогда китайцев не видела? – Да, где же я их увижу в нашем посёлке, разве в телевизоре. – Эта девчонка точно с китайцем гуляла, вот китайчонок и родился. У Насти по лицу беззвучно побежали слезы. Это о ней говорили медсестры, это она гуляла с китайцем и теперь родила маленького китайчонка. Настя родилась в Курсе, но всегда мечтала о жизни в огромном городе, она хотела покорить Москву. И конечно, после окончания школы девушка уговорила снисходительную маму позволить ей отправиться поступать в московский кинематографический институт. В мечтах она уже видела себя на красной дорожке под руку с каким-нибудь знаменитым артистом, все аплодируют, говорят комплименты, а она только немного высокомерно и устало кивает головой на восхищенные взгляды поклонников. Но действительность никак не была связана с реальностью. Ни в какой институт она, конечно, не поступила, устроилась на курсы парикмахеров, стала подрабатывать официанткой в кафе. Там и познакомилась с Кин Симом. Это был приятный парень, добрый и веселый. Когда Настя забеременела, он даже обрадовался, обещал ей золотые горы, убеждал, что они обязательно поженятся. Нужно только немного подождать. Вот он съездит домой, поговорит с родителями, потом они поедут в Китай уже вместе и станут жить одной семьей. Кин Сим также как и Настя подрабатывал в кафе, но при этом учился в РУДН. Летом он уехал на каникулы на Родину и исчез. Оттуда девушка уже не получила не только ни одного звонка, да и вообще никакой весточки. А теперь в роддоме все шепчутся и смеются, что она родила китайца. – А как же мне домой явиться с таким подарком? Ладно бы еще был наш? А то все станут пальцами на меня показывать, говорить, что даже китаец меня бросил. Да меня мать из дома выкинет… Тут Настя зажмурила глаза, она вспомнила не свою добрую и мягкую маму, а отчима, строгого и властного. Он был против Настиного отъезда в Москву, убеждал мать, что отпускать ее не надо, что ничем хорошим это не окончится. – Выходит он оказался прав?- слезы опять градом полились из глаз девушки.- Что же мне делать? К утру у Насти уже сложилось твердое решение отказаться от ребенка. – Он же не мой... то есть мой, но он не русский. Он сын Кин Сима, пусть отец о нем и позаботится. Если он приедет… если все-таки приедет, то я ему скажу, где искать этого ребенка. Пусть забирает его и увозит к себе в Китай. Там мальчик будет среди своих соотечественников. А если не вернется? Ну что делать? Значит, у него такая судьба. Утром Настя решительно стала собираться, чтобы побыстрее покинуть роддом. Врачей на своём пути она встретила, лишь санитарка баба Нюра заподозрила не ладные намеренья. – Ну и что, что он - не такой? - рассуждала баба Нюра, старенькая санитарка, всю свою жизнь проработавшая в этом роддоме, - знаешь, какие они работящие да усердные? Ты же потом жалеть будешь. Я столько таких девок повидала. Сначала они откажутся, мужик бросил или еще что… а потом начинают ходить, просить, в ноги бросаются, куда же моего дитя дели… Скажите, ради Христа. А ребеночка-то кто-нибудь уже усыновил к тому времени, он и знать не знает, что его мамаша- кукушка когда-то бросила. – Я не буду потом его искать, я не хочу иметь с ним ничего общего. Мне он не нужен. Настя и слышать ничего не хотела, просто спешно убежала, чтобы ее больше никто не искал и не уговаривал. Минута и Насти уже не было. Кто она и откуда, всё было не правда. Настин малыш был спокойный, крупный ребенок, он часами лежал молча, словно понимал, что не нужен даже родной матери и готовился стоически переносить все невзгоды судьбы. – Врачи сами придумали ему имя и фамилию, чтобы зарегистрировать. – Будешь ты Олегом Воскресным, -шутливо сказал главврач, - раз родился в воскресенье, будешь просто загляденье. А Олег будешь в память о князе Олеге, я в детстве очень любил Пушкина и восхищался вещим Олегом. Будь таким же мудрым, но не спеши предсказателей судьбы осуждать. Я тебе предсказываю счастливую судьбу. Этот доктор всю свою жизнь проработал в роддоме, многое повидал и верил, что судьбы определяются характером человека. А в этом мальчике он почему-то увидел сильный характер и способность идти к цели. Впрочем, пожилой врач был большим романтиком и очень любил детей. Жизнь маленького Олежки сложилась так, как складывалась судьба всех детей- отказников. Сначала он попал в дом малютки, где пробыл до трех лет. Туда часто приходили мужчины и женщины в надежде получить ребёнка и создать свой семейный мир. Но на Олега никто не обращал внимания, он сначала не понимал почему. Он, так же как и другие дети, бежал к забору на прогулке, чтобы увидеть проходящих женщин и понять, а может быть, это его мама идет. Она просто где-то потерялась, а теперь нашлась и его ищет. Но женщины проходили мимо, некоторые отворачивались, чтобы не видеть ищущих и страдающих детских глаз. Некоторые ускоряли шаги. Некоторые останавливались и пытались разговаривать с детьми. Но воспитательницы и нянечки сразу же это пресекали. Некоторых детей действительно забирали в семьи, Олег, так же как и другие дети, сильно завидовал этим ребятам, он тоже ждал, что его когда-нибудь заберут. Что ласковые женские руки или сильные мужские прижмут его к груди и родной голос скажет: – Как же долго мы тебя искали, сынок. Пошли домой. И он пойдет домой со своими родителями. Но этого так и не случилось. В четыре года его перевели в детский дом. Вот тут и начались его настоящие мучения. Ему сразу дали кличку Китаец, обзывали желтопузым, коверкали китайские имена и пытались узнать, как китайцы умеют драться или как устроены их тела. Большинство воспитателей почему-то также невзлюбили мальчика. Считали его некрасивым, злым, хитрым, готовым на любую пакость. Теперь Олег понял, почему приходящие в детдом мужчины и женщины никогда не обращали на него внимания. Все эти люди хотели взять ребенка хоть немного похожего на самих себя. А китайцы никогда сюда не приходили, им тут некого было искать. Друзей здесь мальчик так и не завел, хотя очень мечтал о друге. Ему так хотелось иметь родную душу, друга, которому все можно рассказать, открыть душу, поделиться бедой. Мальчик был серьезный и рассудительный, поэтому старался держаться в стороне, особо не мозолил глаза ни воспитателям, ни шефам, которые также часто посещали их детский дом. Он много читал, увлекался химией и информатикой, мечтал стать программистом. Однажды один из приехавших шефов обратил внимание на молчаливого мальчика с запоминающейся внешностью, который молча стоял в стороне, когда все другие дети, окружившие гостей, всячески пытались привлечь их внимание. Мужчина подошел к мальчику и представился – Меня зовут Олег Витальевич Стаценко. А тебя? – Меня Олег Воскресный. – Ого, мы с тобой тезки! Тут мальчик впервые несмело улыбнулся. Взрослый Олег и подросток Олег сразу прониклись друг к другу симпатией. Присев на скамейку в сквере два Олега о многом разговаривали. – Слушай, Олежка, неужели тебя, действительно нет ни одного друга и вообще ни одного близкого человека?- решившись на откровенность, спросил Олег Витальевич.- Жить в одиночестве страшно, я это хорошо знаю, я также вырос в этом детском доме. У меня родители погибли, когда мне было восемь лет. – У меня нет никого, кроме одной воспитательницы. Она уже старенькая, ей скоро на пенсию, но она еще работает. Ее все называют баба Варя, а мне она разрешает себя называть, когда никто не слышит мамой. Я ее очень люблю. Она никогда меня не обзывала, я ей не казался некрасивым, злым, мстительным. Как только я попал сюда, надо мной стали все смеяться и дразнить, а она всегда подойдет к кровати, по голове погладит, одеялом укутает и иногда даже колыбельную песню споет. – Да, дружок, если есть хоть одна близкая душа, которая тебя любит, то ты уже не один. Ну а я предлагаю тебе стать моим другом. Я буду приходить к тебе или звонить, если вдруг прийти не смогу. А кем ты хочешь стать? – Я хочу стать или инженером- химиком или программистом. А может быть и тем, и другим. Сейчас мир стоит на пороге новых сенсационных открытий. Я много читал на эту тему и даже думал о собственных бизнес-планах. – Ты молодец, мне нравится твоя целеустремленность. Тоже когда-то был таким, но мне некому было помочь. Поэтому я пробивался самостоятельно, мне было очень трудно. Я вижу в тебе себя молодого. И я помогу тебе, надеюсь, ты не обманешь мои ожидания. *** Спустя несколько лет Олег Воскресный вернулся в родной город. Он провел десять последних лет за границей в Китае, где он сначала доучивался, а потом остался работать на одну весьма солидную фирму. Теперь бы никто в этом уверенном солидном человеке не узнал того растерянного мальчика с печальными глазами. Первый визит Олега был в детски дом, где он провел много лет. Его не сразу узнали, но потом расспросам и радости не было конца. Все восхищались стремительной карьерой молодого человека, его способностями, его успехом. Олег приветливо разговаривал со всеми, согласился встретиться и с воспитанниками детского дома, рассказал о своей судьбе, но глазами постоянно кого-то искал. Потом он не выдержал и спросил с каким-то скрытым страхом: – А где же баба Варя? Она, конечно, была уже старенькая, наверное, на пенсии? Дайте мне, пожалуйста, ее адрес, я очень хочу ее повидать. Заведующая детским домом как-то смущенно ответила: – Да, баба Варя тут уже не работает. Хотя она и не слишком старая, это тебе, ребенку, она казалась уже пожилой… – Да нет, я ее любил и даже иногда, наедине называл мамой. Она была для меня человеком без возраста. Но где же она? Неужели…- он замолчал и пристально посмотрел на заведующую. – Нет-нет, она жива, - быстро ответила женщина, правильно поняв го невысказанный вопрос. - Но она очень больна. У нее почти не ходят ноги. Что делать, артроз. Она же была одинокая… – Да, я ей писал по ее адресу, но письма возвращались. Я поэтому и боялся, что с ней что-то случилось. – Она живет теперь в интернате для престарелых людей и инвалидов. Ухаживать за ней некому, детей у нее нет. Интернат этот государственный, конечно, он сильно отличается от частных заведений, в которых и уход, и питание, и забота, но что делать? Нужно же ей где-то жить и доживать свой век. – Доживать свой век? Как это страшно!- воскликнул Олег.- Дайте мне, пожалуйста, адрес этого интерната, я очень хочу ее повидать. Я так соскучился. – Да он у нас один только в городе… Ты его сразу найдешь,- и женщина объяснила, как найти кратчайшую дорогу. Через полчаса Олег вышел из машины и остановился у входа в большое кирпичное здание какого-то неопределенного цвета. От здания веяло какой-то скукой и тоскливой обреченностью. Когда молодой человек вошел внутрь, он сразу увидел неприкрытую нищету: продранный линолеум на полу, некрашеные косяки дверей, стены, окрашенные в неприятно-зеленый цвет, и повсюду витал отвратительный запах хлорки, от которого щипало в носу. – Где мне можно увидеть Варвару Ивановну Петренко?- обратился он к невысокой высохшей старушке, сидящей у входа. – Вареньку?- переспросила она тоненьким голосом,- вот сюда, сюда, я вас проведу. А вы ее родственник? А Варенька говорила, что она одинока, у нее никого нет. – Да, я не кровный родственник, но я воспитывался в том детдоме, где она была воспитателем. – Ой, вы, наверное, Олежек? Варенька про вас часто вспоминает. Жалеет, что не знает, где вы и что с вами. – А я писал ей по старому адресу, но мне письма возвращались. Я так боялся, что с ней случилось что-то плохое… – Да что уж хуже того, что с нами уже случилось, может случиться? - печально ответила старушка. - Мы живет в убогом интернате для престарелых. Никому не нужные, доживаем свой век в нищете и страданиях. Олегу даже показалось, что в этот момент на глаза старушки навернулись слезы, и он подумал: – Как страшно доживать свой век в таком месте. Когда я был в детском доме, я был ребенком, у меня была надежда, а у этих несчастных стариков и этого нет. Тут старушка воскликнула, входя в небольшую палату: – Варенька, посмотри, кого я тебе привела! И Олег увидел свою бабу Варю в инвалидном кресле, худенькую и бледную, с совершенно седыми волосами, заплетенными в жиденькую косичку. Она немного прищурилась, вглядываясь в посетителя и вдруг воскликнула – Олежка! Это ты? Это не сон?- и слезы обильно потекли по ее морщинистым щекам. Олег шагнул вперед и обнял плачущую женщину. – Да, это я. Я вернулся сегодня из-за границы и сразу приехал повидать тебя. Я так соскучился. Баба Варя плакала совсем как маленький ребенок, всхлипывая и вздрагивая всем телом. Олегу сразу вспомнилась его первая ночь в детском доме, хотя казалось, что в четыре года ребенок еще не запоминает ничего. Олег помнил, как ночью лежал на своей холодной кровати под колючим одеялом и горько плакал от обиды за мальчишек, которые его безбожно дразнили и на воспитателей, которые его как-то сторонились. И в этот момент к его кровати подошла баба Варя. Она погладила по голове, вытерла слезы, укутала одеялом, и присела на край кровати. Она говорила что-то утешительное, ласковое и от ее голоса и интонации становилось легче. Он даже не понял, как уснул. С той ночи и зародилась их дружба. А теперь он был сильный и уверенный, а она маленькая и слабая. Решение быстро возникло у мужчины в голове. – Баба Варя, как ты смотришь на то, чтобы нам жить вместе. – Олежек, да как же это возможно? – Я все решу, если ты согласна. Я купил здесь большую квартиру, она полностью отремонтирована. Я найму тебе сиделку, если тебе нужен уход. Или мы с тобой поедем в Москву, я покажу тебя врачам и, возможно, ты сможешь ходить самостоятельно. – Да я могу, Олежек, ходить, только плохо, да и ноги болят очень. А лекарства такие дорогие… А врачей-то мы и не видим почти. Говорят, что мы уже отработанный материал. Никому не нужные старики. – Ты мне нужна,- твердо сказал Олег.- Я люблю тебя. Моя родная мать побоялась осуждения и бросила меня, сбежала и, наверное, никогда не вспоминала обо мне. А ты меня любила. Они долго говорили и не могли наговориться, а все это время мимо чуть приоткрытой двери проходили серые тени, которые с надеждой заглядывали в палату, где звучал смех и радостные голоса. Такие моменты были слишком редкими для обитателей этого дома. Наконец, Олег встал и сказал: – Я пойду поговорю с заведующей, узнаю, как можно тебя отсюда забрать и вернусь. Баба Варя с тревогой и волнением посмотрела на юношу и тихо спросила: – Ты же не уйдешь, не попрощавшись, Олежек? У Олега сжалось сердце от боли и жалости. – Да что ты, мамочка! Я вернусь за тобой. Через несколько дней Олег забирал свою названную мать домой. Он осторожно вывел ее из серого дома и усадил в свою машину. В этот момент он нечаянно поднял глаза и застыл от удивления. В каждом почти окне он увидел старческие лица, которые со слезами и надеждой смотрели на счастливицу, получившую семью и любовь. И вновь Олег вспомнил, как из детского дома уводили детей их приемные родители. Эти ребятишки шли в новую жизнь, полные счастливых предвкушений, а из всех окон им вслед смотрели несчастные детские глаза, иногда с надеждой, иногда с завистью, а порой и с ненавистью. К сожалению, судьба не всегда справедлива, но, будем надеяться, что все добрые поступки рано или поздно будут вознаграждены.

«Если не хочешь выполнять женские обязанности — уходи», — заявил муж, не ожидая, что я соглашусь Будильник прозвонил ровно в шесть утра. Наталья привычным движением выключила его, стараясь не разбудить лежавшего рядом мужа. Виктор даже не пошевелился. Он всегда спал спокойно, уверенный, что жена приготовит завтрак, сварит кофе, погладит рубашку и соберёт обед на работу. Наталья накинула халат и тихо вышла из спальни. Начиналась её обычная утренняя смена. Нужно было сварить кофе в турке — кофемашины Виктор не признавал, приготовить горячую кашу и привести в порядок одежду мужа. Ей исполнилось пятьдесят два года. Тридцать из них она старалась быть идеальной женой — доброй, терпеливой и удобной для всех членов семьи. Помешивая овсянку, Наталья посмотрела в окно. Серое осеннее утро отражалось в стекле вместе с лицом уставшей женщины. Потухший взгляд, торопливо собранные волосы, опущенные уголки губ. Когда-то она мечтала стать дизайнером. Любила рисовать, придумывать необычные интерьеры и восстанавливать старые вещи. Потом появились муж, дети и бесконечные домашние обязанности. Собственные желания постепенно отошли на второй план, а затем почти исчезли. — Наташ, ты белую рубашку погладила? — донёсся из коридора голос мужа. — Или опять приготовила ту, которая мне не нравится? Ни приветствия, ни вопроса, как она спала. — Белая висит возле шкафа. Виктор вошёл на кухню, сел за стол и сразу уткнулся в телефон. Плохим мужем окружающие его не считали. Он не пил, работал, отдавал часть зарплаты в семейный бюджет и ездил по выходным на дачу. Только с годами Наталья превратилась для него в удобную функцию. Еда появлялась сама, рубашки никогда не мялись, а чистые вещи каким-то волшебным образом оказывались в шкафу. Сегодня был её день рождения. Пусть не юбилей, но Наталья всё равно надеялась хотя бы на простой букет и несколько тёплых слов. Виктор попробовал кашу и недовольно поморщился. — Пересолила. Ладно, вечером дети приедут. Приготовь что-нибудь приличное. Запеки мясо, сделай пару салатов. Только постарайся не пересушить, как в прошлый раз. Он торопливо поцеловал жену возле виска и ушёл. О дне рождения не вспомнил. Наталья посмотрела на недоеденную кашу, оставленную посреди стола, крошки и грязную чашку. Внутри что-то надломилось. Но вместо слёз пришла холодная пустота. Она вдруг поняла, что больше не может продолжать жить в роли, которую сама покорно исполняла тридцать лет. Вечером собралась вся семья. Сын Денис приехал с женой Ксенией, а дочь Ольга — одна. Наталья по привычке бегала между кухней и комнатой: приносила блюда, меняла тарелки и наполняла бокалы. — Мам, перестань суетиться и сядь, — бросила Ольга, не отрываясь от телефона. — Кстати, мы с Антоном в выходные едем за город. Ты посидишь с Мишей с вечера пятницы до воскресенья. Это прозвучало не как просьба, а как уведомление. — Наталья Ивановна, откуда у вас этот рецепт? — спросила невестка, попробовав мясо. — Моя мама готовит намного сочнее. Здесь, по-моему, всё пересушено. Виктор согласно кивнул: — Я тоже заметил. Наташ, ты в последнее время часто передерживаешь мясо. Возраст, наверное, сказывается. Все засмеялись. Наталья медленно поставила на стол блюдо с хлебом и выпрямилась. Её самые близкие люди ели приготовленный ею ужин и шутили о том, что она стареет и уже не так хорошо их обслуживает. — Оля, с Мишей в эти выходные я сидеть не буду, — спокойно произнесла она. — У меня другие планы. Дочь удивлённо подняла голову. — Какие планы? Мы уже всё оплатили! Почему нельзя было раньше сказать? Наталья не стала отвечать. — Ксения, если мясо тебе не нравится, можешь сварить себе пельмени или заказать доставку. Я не работаю в ресторане, а вы не его посетители. Невестка поджала губы и посмотрела на мужа, ожидая защиты. — Ты чего завелась? — нахмурился Виктор. — Сегодня праздник. Или у тебя климакс начался? Наталья встретилась с ним взглядом. — Нет. Я просто наконец всё поняла. И спасибо, что никто из вас так и не вспомнил, по какому поводу сегодня собрался. За столом наступила тишина. Наталья развернулась и ушла в спальню. Впервые за тридцать лет она не убрала тарелки и не стала мыть посуду. Достав с антресоли старый чемодан, она начала складывать вещи. На следующее утро Наталья проснулась не в шесть, а около девяти. В дверь спальни настойчиво стучали. — Наташ! Ты время видела? Где мой завтрак? Я опаздываю! И рубашки все мятые! Она неспешно поднялась, надела красивый шёлковый халат, купленный несколько лет назад и почти не использовавшийся, и открыла дверь. Виктор стоял в коридоре взъерошенный и злой. — Что ты устроила? Вчера испортила вечер, а сегодня решила спать до обеда? — Утюг находится в гардеробной. Яйца лежат в холодильнике, а сковорода — в кухонном шкафу. Думаю, ты справишься. — Ты издеваешься? Я не умею гладить воротники! — Значит, научишься. Я увольняюсь с должности бесплатной домработницы. Наталья прошла в ванную, приняла душ и не торопясь нанесла крем на лицо. К этому времени Виктор уже ушёл, хлопнув дверью. На кухне остались разбитое яйцо, рассыпанный кофе и гора грязной посуды после вчерашнего ужина. Раньше Наталья сразу схватилась бы за тряпку. Теперь она приготовила себе тост, налила кофе в любимую фарфоровую чашку и села у окна. Телефон разрывался от сообщений. Ольга обвиняла мать в эгоизме и требовала не срывать оплаченный отдых. Денис возмущался вчерашней «сценой» перед Ксенией. Виктор прислал одно слово: «Доиграешься». Наталья выключила телефон, допила кофе, взяла чемодан и вызвала такси. Она забронировала на неделю небольшой номер в санатории, расположенном среди соснового леса. Деньги у неё были свои. Наталья много лет шила на заказ шторы и откладывала оплату, экономя на одежде и развлечениях. Первые два дня ей было трудно расслабиться. Она постоянно думала, что муж ест полуфабрикаты, а дочь ругается с супругом из-за отменённой поездки. Несколько раз Наталья брала телефон, собираясь позвонить и всё исправить. Но потом вспоминала снисходительный тон Виктора и смех детей за праздничным столом. На третий день она проснулась с неожиданным ощущением лёгкости. Наталья гуляла по сосновому лесу, ходила на массаж, читала и наслаждалась тишиной. Вокруг были женщины её возраста, которые ухаживали за собой, обсуждали книги, смеялись и строили планы. Она с горечью осознала, сколько лет провела в добровольном домашнем рабстве, убеждая себя, что именно так выглядит любовь к семье. Через неделю Наталья вернулась. Квартира встретила её затхлым воздухом и запахом переполненного мусорного ведра. В прихожей валялась грязная обувь. Раковина была завалена посудой, на плите засох жир, а по полу катались комья пыли и собачьей шерсти. Виктор лежал на диване перед телевизором. — Нагулялась? — спросил он, даже не встав. — Надеюсь, дурь прошла. Иди убирай, я уже неделю нормально не ел. Наталья оставила чемодан в прихожей, вошла в гостиную и загородила экран телевизора. — Этот беспорядок устроил ты. Сам и убирай. Виктор вскочил. — Я работаю и приношу деньги! А что делаешь ты? Твоя обязанность — поддерживать уют. Если ты отказываешься выполнять обязанности жены, зачем ты мне вообще нужна? Раньше эти слова заставили бы Наталью испугаться. Она бы бросилась убирать, доказывая собственную полезность. Теперь ей стало почти смешно. — Вот и я хочу понять: тебе нужна жена или бесплатная прислуга? Обслуживать тебя я больше не буду. — Тогда уходи! Разводимся! Посмотрим, кому понадобится старая сварливая женщина без денег! Ещё приползёшь и будешь проситься обратно! — Квартира куплена в браке. Машина и дача тоже приобретены совместно. При разводе имущество придётся делить. Пока я перееду в маленькую комнату. С сегодняшнего дня живём как соседи. Свою одежду стираешь сам, еду готовишь тоже. А дальше всё решит суд. Последующие два месяца оказались тяжёлыми. Виктор пытался объявить жене бойкот, приглашал друзей и намеренно оставлял после себя беспорядок. Наталья купила небольшой холодильник, поставила его в своей комнате и врезала в дверь замок. На провокации мужа она больше не реагировала. Освободившееся время позволило ей вспомнить о давнем увлечении — реставрации старой мебели. Наталья разместила объявление в интернете. Первые заказы были небольшими: восстановить старый стул, обновить комод или привести в порядок шкаф. После раздела имущества гараж достался ей в обмен на автомобиль, оставшийся Виктору. Там она оборудовала мастерскую. Запах дерева, краски и лака стал для неё ароматом новой жизни. Дети долго отказывались принимать изменения. — Мам, папе очень тяжело, — говорил Денис. — Он похудел и питается шаурмой. Хватит бунтовать, возвращайся к нормальной жизни. — Моя нормальная жизнь только началась. Ваш отец взрослый человек. Если не может приготовить суп, пусть учится или нанимает домработницу. Я не вещь, которую можно передавать от мужа детям для обслуживания всей семьи. Ольга тоже продолжала обижаться, но Наталья больше не оправдывалась. К концу первого года после развода Виктор съехал. Жить рядом с женщиной, которая перестала его обслуживать, он не захотел. Вскоре у него появилась тридцатипятилетняя Лариса — «добрая и понимающая». Общие знакомые рассказывали, что теперь Виктор сам готовил ей завтраки, оплачивал кредиты и старался во всём угождать, потому что молодую женщину, по его словам, следовало баловать. Оказалось, он прекрасно умел заботиться о другом человеке. Просто раньше не считал это необходимым. В пятьдесят три года Наталья впервые просыпалась тогда, когда хотела. Варила кофе в турке и спокойно наслаждалась каждым глотком. Мастерская приносила стабильный доход, потому что качественная ручная работа пользовалась спросом. У неё появились новые знакомые, подруги, поездки и интересы. Но важнее всего было вернувшееся уважение к самой себе. Однажды на выставке винтажной мебели она познакомилась с Михаилом — реставратором из соседнего города. Они пили кофе в небольшом буфете, когда мужчина случайно пролил эспрессо на рубашку. Наталья по старой привычке потянулась за салфеткой, собираясь вытереть пятно. Михаил мягко остановил её руку и улыбнулся: — Не беспокойтесь, Наташа. Я сам справлюсь. Вы женщина, а не химчистка. Она посмотрела в его добрые глаза и почувствовала, как внутри пробуждается что-то светлое, о чём давно успела забыть. Перестать быть удобной оказалось одновременно страшным и прекрасным решением. Наталья потеряла семью в том виде, в каком та существовала много лет, зато наконец вернула себе собственную жизнь. Недавно ей позвонила Ольга. Впервые за долгое время дочь не просила присмотреть за ребёнком и ни в чём не обвиняла. — Мам, как ты? Можно я приеду? Я испекла пирог. Наталья улыбнулась и пригласила её в гости. Оказалось, уважение появляется там, где заканчивается беспрекословное обслуживание. А жизнь после пятидесяти не заканчивается. Иногда именно тогда она и начинается — когда женщина наконец выходит из тени чужих потребностей и выбирает себя.

Когда Насте было 12 лет, у бабушки случился инсульт. Она жарила утром глазунью на кухне, упала – и не смогла встать. Настя с мамой прибежали на звук - новый в их доме звук падающего на пол тела. Настя много лет вспоминала не столько этот непонятный шум на кухне, сколько его финальную точку - глухой стук затылка о деревянные доски. Бабушку положили на диван, она повторяла: “Глазунья пригорит, девочки, снимите с плитки сковороду, я сейчас полежу и встану”. Но говорила она как-то странно, кривя рот, и хваталась за маму одной рукой. Бабушка не встала ни в тот день, ни в следующие 7 лет. Её забрала в больницу “Скорая”, но очень быстро вернули, сказали, дома ей будет лучше. Сначала она могла сидеть на диване в своей комнате, потом уже только лежала на трёх подушках. Настя приходила из школы, кормила бабушку, вытирая полотенцем уголок её рта. Потом бабушка “ходила в туалет”, поначалу она стеснялась и протестовала, но очень быстро стало понятно, что без утки не обойтись. И уже через пару недель после бабушкиного падения это была совершенно рутинная процедура. Через пару недель маленькая худенькая Настя мастерски переворачивала бабушку, чтобы не было пролежней, и действовала не хуже профессиональной медсестры. Первые годы своего вынужденного лежания бабушка была в сознании, и они с Настей долго разговаривали обо всём: что на улице делается, как у соседей дела, как поживает в своей будке пёс Тузик, как в школе день прошел. Настя читала вслух книги из “домашки” по литературе, бабушка была очень благодарным и внимательным слушателем. Уроки Настя тоже делала в бабушкиной комнате, компенсируя той полдня одиночества. Поздно вечером возвращалась мама: она работала бухгалтером на заводе, а после работы мыла полы в заводоуправлении. Настя проводила с бабушкой наедине дни, недели и месяцы. Кормила, поила, мыла, переодевала, переворачивала, мазала, ставила уколы. Бабушка постепенно угасала, почти ослепла и оглохла, больше спала, а за полгода до смерти перестала узнавать и свою дочь, и внучку. Участковый врач предлагал отправить её в хоспис, но натыкался на однозначный и даже агрессивный отказ. Бабушка ушла тихо, и они даже не сразу это поняли. На третьем курсе университета Настя встретила Андрея, симпатичного спокойного парня из параллельной университетской группы, и вышла за него замуж. Свадьбы не было, просто расписались и посидели вечером втроем – Настя, Андрей и мама. Родители Андрея жили на далёком Севере и приехать не смогли. Настин муж был старшим из 12 детей и никаким проявлениям своих родителей (а чаще - их отсутствию) в отношении себя не удивлялся, ничего от них не ждал. После свадьбы у Насти случилось первое большое путешествие в жизни: они с Андреем съездили на Байкал. Был июнь, жарило солнце, с Байкала дул ледяной ветер. Они жили на турбазе недалеко от Листвянки, мёрзли по ночам, ели омуля, запивая его местным пивом, бродили по лесным тропам, и были совершенно счастливы. А в августе этого лета мама полезла по приставной лестнице на чердак, упала и сломала два позвонка. После больницы её уложили на бабушкин диван. Мама как будто ждала момента, чтобы расхотеть жить. Она сразу стала каким-то другим человеком, и о том, чтобы однажды встать, даже не говорила. Не верила в это. Ноги она перестала чувствовать в момент перелома и уже насовсем. Когда доктора сказали, что можно начинать реабилитацию, сесть в кресло, начать хотя бы так передвигаться и как-то жить, мама отказалась. Словно в голове отказалась от самой мысли снова однажды хотя бы просто смотреть на мир с привычного ракурса. Мама не выходила из дома почти десять лет. Поначалу смотрела телевизор, читала не только книги, но и газеты. Но потом что-то в ней изменилось. Она начала слабеть, словно становилась меньше и прозрачнее, как будто постепенно исчезала из этой жизни. Всё это время жизнь Насти и Андрея вертелась вокруг мамы. Правда, Андрей уходил с этой орбиты. Задерживался на работе. Норовил ускользнуть в командировку. Настя не сразу это заметила. А когда осознала, что почти перестала видеть мужа дома, то не нашла в себе сил принять какое-то решение. Видела, как угасает мама, и уговаривала себя: про Андрея подумаю потом. Потом поговорю, потом. В день, когда Насте исполнилось 30 лет, они сидели с мамой за праздничным столом. Точнее, Настя накрыла скромный стол у маминого дивана и села рядом на табуретку. Мама лежала на чуть приподнятых подушках. Андрей был в отъезде. Они съели по бутерброду, выпили по глотку красного вина и замолчали. — Настя, - слабым голосом сказала мама. - Ребёночка тебе надо родить. Когда я умру, будет тебе не так одиноко. — У меня муж есть, мам. — Да ну, какой он муж тебе. Ты не видишь что ли, уже ноги его сюда не несут. — Не вижу. — Это я во всём виновата, конечно, - вдруг заплакала мама и закрыла руками лицо. - Зачем я полезла на эту лестницу?! Чем я думала?! А так себе жизнь сломала, и ты ко мне привязана, возишься со мной, инвалидкой. — Мама, если бы ты захотела, ты могла бы вернуться к нормальной жизни, - вдруг жестко сказала Настя, чувствуя, как в ней закипает ярость. — Не могла я! Не могла! - воскликнула мама. — Ты даже не попробовала! - тоже повысила тон Настя. - Ты могла бы ездить на коляске, мы могли бы с тобой гулять, ездить в гости, даже путешествовать. — Какие путешествия, когда ноги отнялись, - зло сказала мама. - Не хочу как чурбан на колёсах, чтоб все смотрели, все жалели… — А обо мне ты подумала? — Путешествуй, пожалуйста! Езжай! А меня в интернат сдай, в хоспис! Я мешаю тебе путешествовать! — Мама, прекрати, я тебя прошу. — Ты не представляешь, каково это - столько лет вот так жить!!! — Мама, не начинай, - сказала Настя в миг охрипшим голосом, хотя уже ощущала лавину злости и обиды, которую невозможно остановить. — Да-да, не представляешь! — А ты! - Настя вцепилась руками в края табуретки, на которой сидела, - Ты представляешь, что значит всю свою жизни ухаживать за лежачим больным?! Всю жизнь, мама! Сначала бабушка, потом ты! У меня жизни-то своей никогда не было! Уж какие мне путешествия, когда я никуда пойти-то не могла, в гости даже, мне всегда надо было сидеть вот тут, рядом с этим чёртовым диваном! - мама перестала плакать и потрясённо смотрела на дочь. — Ребёнка родить, говоришь?! - кричала Настя, - Для чего?! Привязать себя ещё к кому-то?! А вдруг и он будет… больной?! А я не мать Тереза, мама, я жить хочу! Андрей уже почти сбежал от такой жизни! Как мне его осудить?! Ведь это не жизнь, мама! Разве ты не понимаешь этого?! Никакого ребёнка не будет! Не хочу! Мама молча смотрела на плачущую Настю. — Прости меня, дочь, - сказала потом. – Я не хотела тебе жизнь загубить. Настя уже успокоилась, махнула рукой, давая понять, что разговор этот не имеет смысла. Налила себе вина, выпила залпом, как водку. — Я умру и тебе станет полегче, - сказала мама искренне, без тени притворства. У Насти защемило сердце. — Больше всего на свете, мама, я боюсь, что ты умрёшь. Потом они ещё поплакали вдвоем, Настя пересела к маме на диван, притулилась к ней, как в детстве, и ощущала на спине мамину мягкую теплую руку. А потом ушел Андрей, пока Настя была на работе. Собрал в пакеты свои немногочисленные вещи, заглянул и сказал тёще: — Ухожу я, передайте Насте. Насовсем. — Эх ты! – донеслось ему в спину, впрочем, особенного осуждения в этой короткой фразе он не услышал, разве что горечь. Без Андрея стало трудно. Настиной зарплаты библиотекаря хватало только на еду. Маминой пенсии – только на лекарства. Они словно остались вдвоем на целом свете, на острове в бескрайнем чужом океане. Мама если и думала о деньгах и о стремительно ухудшающемся положении дочери, то молчала. Но Настя предполагала, что мама просто начинает путь исчезновения из этой жизни, потери связи с ним, как случилось когда-то с бабушкой. Ничего не оставалось как найти вторую работу. И она нашлась быстро сама: по телевизору бежала строчка: «В дом малютки срочно требуется уборщица». Это крошечное здание – старое, убогое, с мелкими слепыми окнами – располагалось в их же районе, совсем недалеко, просто не попадало в орбиту Настиной жизни. Единственное, что она помнила: полинялые качели и песочницы за железными прутьями забора, всегда пустые, ни разу там Настя не видела детей. Сложилось всё быстро и просто: звонок, пятиминутный разговор с пожилым сдержанным мужчиной, и уже через два дня в шесть утра Настя шагнула за порог городского дома малютки. За три часа ей предстояло вымыть десять помещений, коридор и санузлы, забежать домой, чтобы позавтракать с мамой, и спокойно прийти на своё основное место работы – в детско-юношескую библиотеку. Дети. К детям Настя была равнодушна. Тем более, что они лежали здесь тихими куклами в своих голых кроватках. В шесть утра многие из них уже не спали, а смотрели на Настю или сквозь неё, сосали пальцы или кусали губы, не плакали и почти не шевелились. Те, что постарше, иногда сидели, иногда стояли в своих клетушках: мокрые, сопливые, иногда с гноящимися глазами, как подзаборные котята. Раскачивались из стороны в сторону или упирались лбами в деревянный частокол кровати. Некоторые смотрели не на Настю, а на её швабру, как ловко та бегает туда-сюда, туда-сюда. Свидания утренней уборщицы с постояльцами дома малютки были тихими, молчаливыми и безучастными с обеих сторон. Они словно соблюдали нейтралитет, не желая друг друга ранить бесперспективным вниманием. Прошел месяц, потом второй. Жизнь Насти всё больше становилась похожа на забег белки в колесе. Орбита её жизни совсем немного расширилась, но выматывала куда сильнее. Одно утро сменялось другим, изредка менялись молчаливые наблюдатели в холодных кроватках, но всё оставалось по-прежнему. И вдруг в одно из темных зимних утр, когда за окном завывал ветер и с неба сыпались острые сухие снежинки, зайдя в последнюю в этот день палату, Настя наткнулась на глаза. Вернее, на внимательный взгляд больших серых глаз. В кроватке, до которой из коридора дотягивался луч холодного света, сидел ребенок – девочка или мальчик – трудно было понять. Засохшие под носом сопли, расцарапанный лоб, обстриженные чьей-то неумелой рукой волосы – криво, небрежно. И глазищи – умные, внимательные, цепкие. Настя запнулась об эти глаза, чуть не уронила ведро. — Привет, - прошептала она этим глазам, - уже не спишь? Ты кто такой? И заметила (или ей показалось?), как уголок маленького рта этого человечка аккуратно и снисходительно дернулся в попытке улыбнуться. Три утра подряд Настя приходила к этим глазам, этому маленькому серьёзному лицу. Подходила, наклонялась, гладила пальцем по сжатым кулачкам, хотя знала, что делать этого нельзя. А на четвертый день, окончив работу, пошла не домой, а к директору. Всё узнала: девочка Даша, забрали у матери-наркоманки истощенную, долго лечили, перевели из больницы. — Лишат мать родительских прав, и будем искать Даше семью, домашних детей быстро забирают, – тепло, с любовью к ребенку, сказал директор, седой, высокий и чрезвычайно худой Иван Андреевич, очень похожий на Доктора Айболита из книжки. — Отдайте её мне, - вырвалось у Насти. Иван Андреевич улыбнулся. А дальше жизнь Насти вдруг взорвалась – новыми решениями, новыми людьми, новым местами, новыми проблемами, бесконечными разговорами, непонятными документами и хаотичными передвижениями по городу. Она выясняла, собирала, доказывала, отпрашивалась, общалась, училась, снова доказывала, встречалась со всё ещё мужем, просила, умоляла, звонила, нервничала и много плакала. Но каждое утро подходила к кроватке, из которой на неё смотрели внимательные серые глазищи. И готова была дальше ехать, идти, доказывать и сметать любого со своего пути. Был конец весны, когда Настя приехала домой на такси. Вошла в мамину комнату с Дашей на руках – молчаливым человечком, который, впрочем, внимательно изучал всё вокруг, вертел головой. Мама ждала. — Детка, - только и сказала она, и протянула руки к маленькой девочке. И та вдруг подалась вперед и сдержанно заулыбалась, обнаружив редкие мелкие зубки. Настя усадила дочь на диван и отвернулась, лишь бы не выдать слез, которые вдруг безудержно полились по щекам и сразу до шеи. Дальше было нелегко: наверстывание упущенного, привыкание друг к другу, бессонные ночи и первые капризы. Настя уставала ещё больше, но была счастлива. Андрей, ради помощи с удочерением на время как будто снова ставший мужем и посещавший все инстанции, которые нужно было посетить, не вернулся. Но вдруг стал перечислять деньги и иногда привозил Даше одежду и игрушки. А через месяц после появления в доме маленькой девочки мама за завтраком сказала Насте: — Как ты думаешь, можно мне ещё реабилитацию какую-то? Не поздно? Может, хотя бы инвалидное кресло освоить смогу ещё? — Не знаю, мам. Но я узнаю. Попробуем. Планеты маленькой Вселенной пошли на новый виток. Автор: Евгения Борисова.

- Не родной ты им. Ну и что, что красивый да умный! У них скоро свой малыш родится, а ты им не нужен, подкидыш, - сказала соседка тетя Валя Грише. И злорадно ухмыльнулась, видя, как побледнел мальчик. Напрасно остальные тетеньки у подъезда пытались ее остановить, куда там. Она продолжила словами: - Мать твоя пьяница! И отец такой же! Они тебя бросили, а сами сгинули давно. А Машка с Сашкой тебя взяли. У них детей-то своих не было, пожалели. А теперь Машка беременная, так что выкинут тебя, свой-то по крови дороже! Что смотришь на меня? Иди, спроси у мамки с папкой, коли мне не веришь. Хотя какие они тебе мамка с папкой? Чужие тетя и дядя! - Это неправда! Вы все врете! - прошептал большеглазый темноволосый мальчик. - А что мне врать-то? Вон мне Артемочка родной, тут уж скрывать нечего. А ты подкидыш. Да на себя в зеркало погляди! У тебя ж глаза карие, волосы темные, а Машка с Сашкой оба светловолосые да светлоглазые, ну как такое может быть-то, а? - не унималась тетя Валя. - Я... на дедушку похож. Мне так мама сказала", - выкрикнул мальчик. - Да брешут! Дед твой тоже светлый был. Подкидыш! - и сплюнув семечки на асфальт, женщина рассмеялась. Гриша, не мигая, смотрел на нее. Потом развернулся и бросился прочь со двора. - Ты что творишь, Валька? Ты что наделала, а? Да как у тебя только язык твой поганый повернулся. Я все тебя дергала, чтобы рот заткнуть, да разве заткнешь! 13 лет мальчишке, куда ты ему все это говоришь? Родители молчали, а тебя черт дернул! - пробовала урезонить и призвать к совести свою соседку вторая женщина, тетя Вера. Они часто сидели все вместе на лавочке. Валентина из всех отличалась не в меру крутым нравом. Муж ее, дядя Слава, попивал. Сын Артемка целыми днями бегал по улице. И сама она предпочитала в 9 утра выйти и в 9 вечера зайти. Посмотреть, что творится во дворе, кто с кем и зачем идет. А сегодня ей на пути попался Гриша... - Валь, мальчик столько раз мимо пробегал. Сейчас-то ты зачем это сделала? Не понимаю. А ну как его родители с претензией придут? - продолжала воспитывать подругу тетя Вера. - С какой претензией? Это ж правда. Что, забыла, как она его мелкого приволокла. "Сыночек мой, сыночек, тьфу". На правду не обижаются! А рассказала все, потому что он моего Артемку обидел. Тот, бедненький, вчера весь вечер проревел из-за этого паразита. Что ты, спортсмен же, сильный. Пусть теперь мучается! Покажет своим родителям! И не смотри на меня так! Надоело, что этого бездомыша все хвалят. Ах, красавец, ах, отличник, ах умница. Маме сумки таскает, папе помогает, во дворе никого в обиду не дает. А моего Артемку за что? А? - заорала тетя Валя. - А за то, что ваш Артемка вчера собачку обидел! Бездомную. А позавчера котенка в лужу кинул, он там барахтался. Пока его Гриша не спас и домой не унес. Он его предупредил, а Артемка ваш стал птичек обижать. Вот за это и получил! Он у вас злой! - раздалось сверху. Тетя Валя вскинула голову. Там, на втором этаже, стояла Тоня. Одноклассница Гриши. - Ну-ка, иди отсюда, козявка! Нечего взрослые разговоры слушать! Ишь, защитница выискалась! - прогнала девочку тетя Валя. Подруга ее неслышно ушла домой. Находиться на скамейке дальше ей стало противно. А тетя Валя сидела. И радовалась. Только с ней никто не хотел эту радость разделить. И она пошла домой. Там наткнулась на захмелевшего супруга. Решила в его лице найти благодарного слушателя. Только дядя Слава, хоть и любил остограмиться, человеком был хорошим. Он выслушал жену и завопил: - Да таких как ты... В сороковые годы... Не подходи ко мне! Иуда! Ребенку! Такое! Пошла прочь! Прощения тебе нет! Тетя Валя, разругавшись с ним в пух и прах, снова ушла во двор. Туда вскоре вышла мать Гриши, Маша. Ей было тяжело ходить, малыш вот-вот должен был появиться на свет, но сотовый сына не отвечал, на улице его было не видно, муж еще не приехал с работы. Вот она и вышла. - Тетя Валь. Вы мальчика моего не видели? Что-то у меня сердце не на месте. Телефон молчит, тетя Валь, вы меня слышите? - обратилась к соседке Маша. - Не видела никого. Отстань от меня! - и тетя Валя, соскочив с лавки, направилась в сторону магазина. - Гришенька, солнце мое. Где ты? - прошептала Маша, без сил опустившись на лавочку. Она вспомнила тот день, когда впервые взяла малыша на руки. Ее многие отговаривали, генетика, то да се. А она пришла проведать в больнице подругу. И та показала ей Гришу, того как раз изъяли от непутевых родителей. Малыш поразил тем, что не плакал. Совсем. Был такой вдумчиво-серьезный. И в глазах стояла недетская печаль. А когда она, повинуясь порыву, взяла его на руки, он улыбнулся и прикоснулся пальчиком к ее щеке. И Маша поняла - это ее мальчик! Процесс оформления много времени не занял, помогли связи отца. Муж был обеими руками за, своего родить не получалось, так тут крошке дом подарят. И все эти годы Гриша их только радовал. Маша обожала сына, чувствовала его на расстоянии. А когда узнала, что беременна, расплакалась. - Хоть бы девочка! Мальчик у нас уже есть! Это же чудо, Саша. Сказали, не могу иметь детей. Будет у нас с тобой королевская парочка, сыночек да дочка! - радовалась Маша. Гриша появлению сестренки тоже обрадовался. Даже имя ей выбрал: Ариша. И все строил палны, как будет с ней гулять, никогда и никому не даст в обиду. Он же старший брат! - Где ты, сын? Почему не отвечаешь? - Маша, чувствуя, что снова заболела поясница, все набирала номер, слушая механическое "абонент временно недоступен". Потом, откинув белокурую прядь со лба, с тревогой набрала номер мужа. - Саша, Сашенька. Приезжай, прошу. Гриша не отвечает, возле дома его нет! - расплакалась женщина. А Гриша тем временем сидел у ручья. Ручей был в лесу, который располагался неподалеку от их дома. Мальчик плакал и бросал камушки в воду. Он был рад, что его не видят друзья. Распустил сопли, как девчонка. Он же всех учил быть сильными. И как бы не было больно, никогда не плакал. У него перед глазами до сих пор стояло лицо соседки. Неприветливое, с торжеством в глазах. С таким же выражением ее сын мучил этого несчастного котенка Яшку, который сейчас мирно спал у Гриши дома. Мама сразу его выкупала, накормила, даже слова не сказала, что домой бездомного принес. Мама? Или не мама? Мальчик мучился оттого, что... они, наверное, и правда не любят его, как говорит эта тетя Валя. Тем более скоро родится Ариша. Она-то им родная. Будет. И тут неожиданно он вспомнил. Как калейдоскоп. Он, семилетний, болеет. А мама, худенькая, хрупкая, носит его на руках. Потом качает, целует. Как однажды, отказавшись от важной встречи, отец предпочел присутствовать на его соревнованиях. Как они все вместе ужинают. Или он уходит в школу, а мама всегда подходит, целует его и говорит: "До свидания, мой любимый мальчик! Что тебе приготовить, солнышко?". Или они все вместе едут на море, плескаются, строят замки из песка. И Гриша понял, что любит. Любит, несмотря на все услышанные слова. Папа... Мамочка... Словно очнувшись, он включил телефон и увидел столько пропущенных звонков... Мальчик стремглав побежал домой. - А маму-то твою в больницу увезли... Папка с ней поехал, - встретила его во дворе тетя Вера. Гриша не помнил, как он добежал до больницы. Его не пускали. И он не знал, где его родители. Но мальчик кричал так, что его голос разносился везде: - Мама! Мамочка! Я тут! Прости меня, мама! Мне все равно, что она сказала! Я люблю тебя! Таким его и нашел папа. Они долго сидели вместе в больничном скверике. И Гриша снова заплакал, только на этот раз на плече у отца. И рубашка того стала совсем мокрой от слез. Отец слушал рассказ сына и невольно сжимал кулаки. - Это же правда, папа? - мальчик поднял залитое слезами лицо. Тому хотелось сказать, что все это вранье. Но посмотрев в глаза ребенка, произнес: - Правда. Но ты наш мальчик. С первой минуты, как появился. Ты все равно наш родной, любимый сынок. Мама так тревожилась за тебя сегодня... - Я... прости меня. Мама... С ней хорошо все будет? Пап, с ней и Аришей все точно хорошо будет? - Гриша вцепился в руку отца. - Не переживай, все будет у нас отлично. Мы же семья! Предсказание тети Вали не сбылось. Ей хотелось сделать больно, получилось наоборот. Любящие друг друга люди смогли пережить эту ситуацию и стать еще сильнее. Потому что все зло разбивается о самую главную защиту в мире - любовь. Гриша не превратился в трудного подростка. Разумеется, никто и не думал сдавать его в детдом, как пугала женщина. И видя то, как они ходят счастливые, она до сих пор недоумевает: почему? Все же должно было разрушиться! Гриша обожает малышку-сестренку Аришу. Помогает маме купать ее, гуляет с коляской, чтобы мама могла отдохнуть. А еще, проходя, он всегда с улыбкой говорит тете Вале "Здравствуйте", отчего той еще хуже делается. Она-то думала, придут с разборками, будут отношения выяснять, мимо проходить, нос воротить, а уж она всем расскажет,какие люди невоспитанные. Но нет. Не вышло. Татьяна Пахоменко.

Когда у Люды начались роды, Василий был в очередном рейсе. Через пару дней, не заезжая домой, он сразу же поехал в роддом, но там ему сообщили, что его жена написала отказ от новорожденных мальчиков-двойняшек. Сказала, что ей и старшие то не нужны, а тут еще двое. И ушла. Василий, хоть и сомневался, его ли это дети, но тут разозлился не на шутку - Людмила все границы переступила! Примчавшись домой, жену он уже не застал, она собрала вещи, оставила старших трехлетних двойняшек, Антошку и Андрея, у старенькой бабушки Василия и уехала. Вася не знал, что и делать: у него из родни одна бабушка Вера осталась, и та старенькая. Но и детей в детдом отправить стыдно было. Тогда прислушался он к совету товарища соседку нанять - за детьми ухаживать. Работал Вася дальнебойщиком, на своём грузовике, зарабатывал хорошо, так что на няньку денег хватало. Вот и постучал утром Василий в соседский дом. Марина, 19-летняя скромная девушка, долго не решалась взяться за такое серьёзное дело, хоть и работала в детском саду нянечкой. Но все ж уговорил её Вася. Марина уволилась с работы. Они вдвоём забрали детей из роддома и она поселилась в доме соседа, потому что за детьми нужно было постоянно присматривать и ухаживать. Из Васи папа был никудышный, ни искупать, ни подгузник заменить не мог, да особо и не рвался. Оправдывался тем, что он работяга, а не воспитатель. Трудно было Марине, двое грудничков, Дениска и Димочка, да двое трёхлетних малышей требовали постоянного внимания. Хорошо хоть младшие спокойные родились, покушают смеси, да и сопят в кроватке, в пеленки замотанные. Марина успевала ещё и книжки специальные читать, училась массаж делать, всякие упражнения для нормального развития мальчишек. Наталья, местная медсестра, заходила, подсказывала ей, как кормить и ухаживать за ними. Первое время очень тяжело было Марине, даже отказаться хотела, боялась, что не справиться, что-нибудь не так сделает, но со временем привыкла к малышам, даже полюбила их как своих родных. Василий между рейсами долго дома не задерживался, но это время они были все вместе: он, она и четверо мальчишек, двое шумных, весёлых сорванцов и двое щекастых карапузиков. Им было очень уютно всем вместе, было о чем поговорить, они вместе планировали покупку одежды для ребят, гурьбой валялись на диване, хохоча и подбрасывая по очереди малышей, и однажды как-то так получилось, что проснулись утром Василий и Марина в одной постели. А через неделю подали заявление в ЗАГС. К этому времени Вася уже и развод оформил, и Люду родительских прав лишил. Никого не слушала Марина, ни родителей, ни подружек, что не пара он ей, что пользуется ею, а не любит. Что и с Людой образцовой семьи у них не было, а с Маришкой неизвестно как себя поведет. Любила она мальчишек очень сильно, да и Вася ей нравился, верила, что нужна ему, значит ценить и любить будет, и не сбежит уж, от своих четверых детей то. Свадьбу сыграли скромную, в узком кругу, без свадебного платья и фаты. Василий сказал, что все это ни к чему, а Марина постеснялась настаивать. Не это ж главное. Главное, чтоб жили хорошо. А хорошо жить-то и не получилось. Василий действительно оказался далеко не лучшим мужем. Дома по хозяйству и с детьми помогать практически перестал, мол, в рейсах устаю, дайте хоть дома отдохнуть, любил рюмочку- другую пропустить. Уезжать стал все чаще, дома времени проводить все меньше, да и денег особо не давал, на памперсы и фрукты выпрашивать приходилось. Если Марина начинала что-то высказывать, он резко обрывал: "Не нравиться, уходи!" Но она не могла бросить детей, она без них уже и жизни не представляла. Так прошло 2 года. И вот однажды Василий, вернувшись из очередного рейса, плотно покушав, присел на диван и подозвал Марину. - Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо. У меня есть женщина, в другом поселке. Видимся мы часто, даже чаще чем с тобой, и у нас скоро будет ребёнок. Я собираюсь на ней жениться. Ну а с тобой развестись. Уж извини. Марина застыла, услышав эти жестокие, холодные слова. Она не могла поверить, что Вася их действительно произнёс. А как же она, а дети? - Я не отдам тебе детей!- прошептала она. - Да и пожалуйста, у меня свой будет. - Свой?! А это чьи? - чуть не задохнулась от возмущения Марина. - Вот только не надо сейчас мораль читать, воспитательница нашлась. Сама ж не отдаешь. Мне от тебя только развод нужен. - Хорошо, но только если ты дашь мне согласие на усыновление мальчиков. И никогда не скажешь им, что я не родная их мама. - Но и ты пообещай,- ответил Вася,- что ничего плохого про меня сыновьям не будешь говорить. Отца уважать надо. Развелись они быстро и тихо. Мальчикам Марина сказала, что папа уехал на работу в далекую страну, строить высокие дома для бедных людей и вернётся не скоро. Дом, в котором они жили, продали и купили другой в соседнем районе. Вася не возражал. А Марина не хотела, чтоб кто-то проболтался о том, что мальчики ей не родные. Еще после школы Марина успела закончить курсы парикмахеров и стала стричь на новом месте сначала соседей, а по их рекомендации их знакомых. Затем клиентов стало все больше и больше. Руки у неё были золотые, а душа добрая. Вот и потянулись к ней люди. Зарабатывала она достаточно, на все необходимое для жизни им хватало. От Василия Марина ничего не ждала и не требовала. - Мама, а папа скоро из далёкой страны приедет? Он первого сентября с нами в школу пойдёт? - Андрей с Антошкой складывали портфели и делили поровну карандаши и ручки. Они не могли дождаться, когда пойдут в школу. Очень уж не терпелось им показать учительнице, как хорошо они умеют читать и рисовать. Марина убрала портфели повыше, чтобы Дима с Дениской их не опустошили, и покачала головой: - Нет, хорошие мои, папа не сможет приехать. Ему ещё много домиков построить надо. Василий не появлялся, не звонил и Маришка ничего о нем не знала. И не хотела знать. Главное - дети рядом! Она очень любила своих мальчиков. Они вместе учились читать, пели, играли в футбол и обливались по утрам холодной водой. По вечерам они садились пить чай и все вместе придумывали сказки. Они получались смешные и добрые. Когда мальчишки засыпали, Марина записывала сказки в толстую тетрадку.Она представляла, как взрослые сыновья однажды прочитают их своим детям, как они будут смеяться и вспоминать эти счастливые вечера. «Иван-царевич и Серый волк по амбару помели, муки набрали и испекли торт - Иван-царевич сел на коня и повез торт принцессе - А принцесса откусила кусочек и превратилась в маленькую собачку - И стала выступать в цилке - А потом её фокусник ласколдовал!» Прошли годы. Выросли сыновья. Старшие женились, подарили Марине по внуку. Младшие учились в институте. Каждый выходной вся семья собиралась вместе. Готовили что-то вкусное, иногда за чаем читали «Книгу Сказок Мамы». И каждый раз хохотали, как маленькие. Тот роковой выходной был еще и Днем рождения младших, Димы и Дениса. День выдался очень теплый, ребята включили во дворе музыку и вынесли из дома большой стол. Невестки колдовали на кухне, мужчины жарили шашлыки, Катя с Юлей – девушки Димы и Дениса накрывали на стол. Марина стояла, прислонившись к косяку двери, улыбалась и думала о том, какая же она счастливая. Она так задумалась, глядя на своих детей, что не сразу заметила пожилого мужчину, зашедшего в их калитку. В помятой рубашке, явно давно не стиранной, в обвисших спортивных штанах и старых кроссовках на босу ногу, он прошел по двору, по-хозяйски оглядел его и громко заявил: - И чего батьку никто не встречает? Все замерли, а Марина охнула, с трудом узнав Василия. Тот, пошатываясь, полез обниматься к Диме, потом к Денису, но ребята отшатнулись от, пахнувшего старым перегаром, незнакомого мужчины. - Маринка, скажи детям, кто я такой! Отца уважать надо! Ты уговор помнишь? Марина в ужасе смотрела на Василия и не знала, как объяснить сыновьям, что их отец, герой, строивший город для бедных в далекой стране, всего лишь старый пьяница, когда-то бросивший их на произвол судьбы. Все молчали, непонимающе смотрели то на Василия, то на маму. Наконец, не выдержал Андрей: - Отца, значит, уважать надо? А где ж ты так долго пропадал, папа? Или ты думаешь, мы ничего до сих пор не поняли? Это маму нашу уважать нужно, она одна нас вырастила, в люди вывела, жизни научила. - Маму вашу? Да она вам не мать вовсе, а просто нянька! У Марины потемнело в глазах, она повернулась и ушла в дом. Зашла в спальню, где мирно посапывали внуки, села на кровать и закрыла лицо руками. Вот и кончилось ее счастье. Она заплакала. Дверь в комнату тихо отворилась, Марина подняла мокрое от слез лицо и увидела своих сыновей, уже не мальчиков, а четырех сильных, красивых мужчин. Они стояли, обнявшись, и, улыбаясь, смотрели на нее. В руках Андрея была их «Книга Сказок». Он подал ее Марине и она увидела на последней странице запись, сделанную большими буквами: «И жили они долго и счастливо, потому что с ними была их мама, самая любимая и самая лучшая на свете!» Автор: Мария Скиба

«ВСЕ СТАВИЛИ НА НЕМ КРЕСТ. А ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ К ДОМУ УЧИТЕЛЬНИЦЫ ПОДЪЕХАЛ ДОРОГОЙ ДЖИП» Знаете, за что я больше всего любила и одновременно ненавидела свою профессию сельской учительницы? За то, что в деревне невозможно провести черту между школой и чужой жизнью. В городе как? Отвел урок, поставил двойку в журнал и пошел домой. А у нас ты знаешь, почему эта двойка получена. Ты знаешь, что у Петьки отец запил, а у Маши мать в больнице. Ты видишь их насквозь. И иногда это знание разрывает сердце на куски. Сережку Зуева в нашей школе ненавидели все. И учителя, и родители других учеников. Двадцать лет назад, когда я взяла классное руководство в пятом «Б», Сережке было одиннадцать. Это был маленький, затравленный, худой как щепка волчонок. Мать его беспробудно пила, меняя сожителей, отца он отродясь не видел. Сережка приходил в школу в грязной, не по размеру большой куртке, от него часто пахло перегаром и немытым телом. Он огрызался, дрался с мальчишками до первой крови, матерился так, что у старых учительниц вяли уши. На уроках он сидел на задней парте, исподлобья глядя на доску злыми, колючими глазами. Директор школы, Нина Петровна, постоянно вызывала меня в кабинет и стучала карандашом по столу: — Вера Павловна, не тратьте на него время! Это дурная генетика, там яблоко от яблони! Ему прямая дорога в колонию для несовершеннолетних. Ставьте ему тройки из жалости, чтобы только школу закончил, и пусть катится на все четыре стороны! Но я не могла. Я смотрела в эти колючие глаза и видела в них не злость, а животный, невыносимый страх ребенка, который никому в этом мире не нужен. Перелом случился в ноябре. Ударили первые страшные морозы, а Сережка пришел в школу в осенних, рваных кроссовках на босу ногу. На большой перемене я зашла в столовую и увидела, как он, озираясь, ворует с чужих столов недоеденные куски хлеба и прячет их за пазуху. Повариха закричала на него, замахнулась полотенцем. Он вжался в стену, зажмурился и закрыл голову руками — привычным жестом человека, которого постоянно бьют. Я тогда подошла, молча взяла его за ледяную, дрожащую руку и увела в свой кабинет. Я достала из сумки термос с горячим домашним борщом, налила в крышку и поставила перед ним. Он ел так, что у меня слезы наворачивались — жадно, обжигаясь, глотая куски не жуя. А на следующий день я принесла в школу добротную зимнюю куртку и теплые ботинки моего старшего сына, из которых он уже вырос. — На, надевай, — сказала я Сережке, закрыв дверь кабинета. Он отшатнулся, как от огня. — Не надо мне ваших подачек! — зло крикнул он. — Мать пропьет всё равно! — А это не подачка, Зуев, — строго, учительским тоном ответила я. — Это долг. Я даю тебе эти вещи взаймы. Вырастешь, станешь человеком, заработаешь денег — отдашь. А пока носи. И чтобы завтра пришел с выученным стихотворением Есенина. Понял? Он посмотрел на меня ошарашенно. Впервые в жизни с ним разговаривали не как с малолетним преступником, а как с человеком. С того дня Сережка стал оставаться у меня после уроков. Мы учили с ним дроби, читали Пушкина, писали диктанты. Он по-прежнему дрался во дворе, но при мне становился тихим и послушным. Я подкармливала его, зашивала ему порванные штаны. Но чуда не случилось. В деревне редко бывают сказки. После девятого класса Сережкина мать по пьяни спалила дом и погибла. Сережку забрали в детдом в другой район. Он уезжал в кузове старого уазика, я бежала следом, совала ему в руки пакет с пирожками и шерстяными носками, а он смотрел на меня через грязное стекло и плакал, не вытирая слез. Больше я его не видела. Доходили слухи, что он связался с плохой компанией, что попал в колонию, что спился где-то на Севере. Каждое такое слово было для меня как нож по сердцу. Я плакала по ночам и думала: «Права была директор. Дурная генетика. Не смогла я его вытянуть». И это чувство педагогического поражения тяжелым камнем лежало у меня на душе двадцать лет. А в прошлом месяце на нашу деревню обрушился страшный ураган. Ветер был такой силы, что с корнем выворачивало вековые тополя. Моему старому дому досталось больше всех — сорвало половину шиферной крыши. Утром я вышла во двор и ахнула. Потолок в сенях протек, стропила торчали голыми ребрами на фоне серого неба. Зарядили затяжные осенние дожди, дом заливало. Дети мои живут на Дальнем Востоке, билеты стоят бешеных денег. Сын звонил, кричал, что возьмет кредит, переведет деньги, но в нашей глуши мало иметь деньги — надо еще найти бригаду, купить материалы и привезти их за сотню километров. Местная администрация только развела руками: «Вера Павловна, денег в бюджете нет, ждите до весны, накройте пока пленкой». Я расставила по всему дому тазы и ведра. Сидела ночью под протекающим потолком, куталась в плед, слушала, как монотонно капает вода, и впервые в жизни чувствовала абсолютное, горькое бессилие. Мой дом, моя крепость, медленно гнил под дождем. Но кто-то из моих бывших учеников сфотографировал мою развороченную крышу и выложил в социальные сети, в какую-то областную группу с подписью: «Наша бывшая учительница, Вера Павловна, тонет в собственном доме». Я об этом, конечно, не знала. На третий день моих мучений дождь поутих. Я вышла на крыльцо вылить очередное ведро воды. И вдруг в конец нашей разбитой, размытой грязью улицы свернул огромный, черный, сияющий хромом джип. За ним тяжело переваливался грузовик-манипулятор, груженный паллетами с досками, новенькой блестящей металлочерепицей, плотными строительными тентами и утеплителем. Машины остановились прямо возле моей калитки. Дверца джипа открылась. Оттуда вышел высокий, статный мужчина лет тридцати. Короткая стрижка, дорогое пальто, уверенный взгляд хозяина жизни. Он дал какую-то команду рабочим, спрыгнувшим с грузовика, открыл калитку и уверенно зашагал по моей дорожке. Я стояла на крыльце с пустым ведром в руках, не понимая, что происходит. — Вы, наверное, ошиблись, молодые люди, — дрожащим голосом сказала я. — Вам, наверное, к дачникам на ту улицу? Мужчина остановился в трех шагах от меня. Он посмотрел мне прямо в глаза. И вдруг губы его задрожали. В этих взрослых, властных глазах на секунду мелькнул затравленный, колючий взгляд одиннадцатилетнего волчонка. — Я не ошибся, Вера Павловна, — хрипло, сглотнув ком в горле, произнес он. — Вы же говорили, что долг отдать надо, когда человеком стану. Вот. Я приехал отдавать. Ведро выпало из моих рук и с грохотом покатилось по ступеням. — Сережа... — выдохнула я, хватаясь за сердце. — Зуев... Сереженька... То, что было дальше, деревня обсуждает до сих пор. Бригада из пяти крепких мужиков работала на моей крыше почти неделю. Сначала они натянули огромные непромокаемые тенты, чтобы защитить дом от моросящих дождей, а потом, ловя сухие окна, полностью перекрыли мне весь дом дорогушей кровлей, утеплили чердак, заменили сгнившие балки. Сережа работал вместе с ними. Сняв свое дорогое пальто, закатав рукава плотной куртки, он лично таскал доски и орудовал шруповертом. Вечером накануне их отъезда, когда крыша уже сияла новизной, мы сидели с ним на моей кухне. Я пыталась сунуть ему конверт со своими скромными сбережениями, плакала, говорила, что это слишком дорого. А он... Он, взрослый, состоявшийся мужик, владелец крупной строительной фирмы в областном центре, вдруг опустился передо мной на колени. Прямо на старый линолеум. Он положил голову мне на колени, как маленький мальчик, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Сереженька, ты что, сынок... — я гладила его по коротко стриженой голове, плача вместе с ним. — Вы даже не представляете, Вера Павловна... — шептал он, утыкаясь лицом в мой фартук. — Вы не представляете, сколько раз тот ваш горячий борщ спасал мне жизнь. Я ведь по краю ходил. В детдоме ломали, на улице ломали. А я закрывал глаза и вспоминал, как вы мне куртку отдавали. Как вы в меня поверили, когда родная мать открестилась. Я зубами скрипел, землю грыз, учился по ночам. Только чтобы доказать вам, что я не мусор. Что я человек. Он поднял голову, вытер лицо рукавом и посмотрел на меня с такой нежностью, от которой у меня перехватило дух. — Я институт закончил. Фирму с нуля поднял. У меня жена, Вера Павловна. И трое детей. Знаете, как старшую дочку зовут? Я отрицательно покачала головой, хотя уже всё поняла. — Верочка, — улыбнулся он сквозь слезы. — Вера Сергеевна. Я жене сказал: если бы не эта женщина, меня бы давно на свете не было. Вы моя мама, Вера Павловна. Самая настоящая. И я вас больше никогда не брошу. В ту ночь я не могла уснуть. Слушала, как за окном снова начался дождь, как капли мягко стучат по новой, надежной крыше. И плакала от невероятного, ошеломляющего счастья. Дорогие мои. Запомните одну великую истину. Ни одно доброе слово, ни один кусок хлеба, отданный чужому ребенку, никогда не пропадает в пустоте. Мы часто не видим результатов своего труда. Нам кажется, что всё зря, что мы проиграли, что мы бессильны перед «дурной генетикой» или плохими обстоятельствами. Но любовь работает невидимо. Она ложится на дно израненной детской души маленьким семечком. И даже если сверху его засыплет грязью, бедами и жестокостью мира — однажды оно обязательно про растет. Про растет спасеной жизнью, созданной семьей и человеком, который через двадцать лет встанет перед вами на колени, чтобы сказать: «Спасибо, что вы назвали меня человеком». Не бойтесь делать добро тем, от кого все отвернулись. Любовь — это единственный инструмент в мире, способный переписать любую, самую страшную судьбу.

После нашего похода у меня горела задница, а Вовку всего обсыпало и пару пальцев распухло. – Аллергия, – сказала бабка. – Ещё бы. Как минимум, три килограмма конфет схерачили в два рыла. Чтоб вас понос пробрал, и глаза на лоб повылазили. Это ж надо дорваться так до шоколада. Дед, бери мотик у соседа и езжай за докторшей. Надо ещё и пальцы посмотреть у этого малахольного. Не дай бог перелом или трещина. Лучше бы у вас жопа треснула. Я, конечно, попытался напроситься с дедом. Мне очень нравилось кататься в люльке. Наденешь шлем на голову, натянешь брезент и представляешь, как будто в истребителе летишь. Но дед сказал, что он не истребитель и ушел к соседу. Лучше бы он взял меня с собой... Вовка лежал в бабкиной комнате на кровати и болел. Ну как болел? Кроме пальцев у него ничего не болело. Разве что весь в сыпи мелкой был. Я тоже помню, как в детстве меня обсыпало красными пятнами, и я ходил весь в зелёных точках. – У тебя глаза не лезут на лоб ещё? – интересовался я у Вовки. – Нет, – отвечал Вовка. – Но чё-то болеть уже начинают. – А поноса ещё нет? – я так думал, что мне это не грозит, раз меня не обсыпало, а вот за Вовку опасался. Бабка ушла к соседке на часок, надеясь, что за это время, мы не сожжём дом и не улетим в космос. Потому что если сожжём дом, то она нам в зад горящих углей напихает, а за космос она меньше переживает, потому что идиотов туда не пускают. Углей в задницу нам не хотелось, а в космос мы не собирались. Я решил, что пока дед ездит за докторшей, может случиться беда. Насколько я мог предполагать, деду с бабкой на нас в основном наплевать. И если кто-то из нас сдохнет, им станет легче. Посему, я принял единственное правильное решение, лечить Вовку самому. Я достал из серванта аптечку, взял оттуда вату, бинт и зелёнку. Мои действия казались мне логичными. Зелёнкой я собирался замазать пятна, бинтом завязать глаза, чтобы до приезда докторши не вылезли, а ватой закрыть жопу, чтобы в случае поноса он не обгадил бабкину кровать. Вовку мои планы смутили, но я ему аргументированно объяснил: – Бинт для того, чтобы глаза не вылезли, вата от поноса, а зелёнка от аллергии. Всё по науке. Первым делом я набил трусы ватой. Мне показалось мало, и я добавил марли. Затем замотал бинтом глаза. Осталось замазать аллергию. Я взял ватку и начал закрашивать пятна. Через 10 минут я устал. Пятен было много и очень мелких. Я принял разумное решение взять и просто закрасить, не мучаясь с каждым в отдельности. Через несколько минут дело было сделано. Вовка стоял и обсыхал... Во дворе послышался треск мотоцикла. "Докторша приехала", – сообразил я и, довольный собой, уселся ждать, представляя, как она удивится и скажет: – Мне, собственно, лечить-то уже нечего. Всё основное лечение уже проведено, остаётся разве что пальцы осмотреть. Дверь открылась и вошла врачиха вместе с бабкой. Я решил дождаться своей славы в зале и, выйдя из комнаты, уселся на лавку. – Это чёй у тебя с руками? – с подозрением спросила бабка, задержавшись возле меня, но ответ ей было услышать не суждено. Врачиха зашла к Вовке в комнату... C воплем: "Мама дорогая!" – что-то упало на пол. Бабка подозрительно глянула на меня и побежала в комнату. – Ах ты, педиатр самодельный! – бабка выскочила из комнаты и побежала на кухню. Я осторожно заглянул в комнату и увидел лежащую на полу врачиху. "Неспроста", – подумал я. Бабка влетела в комнату с полотенцем и стаканом воды. Начала брызгать на врачиху и обмахивать её полотенцем. Слабый голос внутри подсказывал, что что-то не так, но пока не настаивал. Врачиха открыла глаза и спросила, указывая на Вовку: – Что это с ним? Тут бабка видимо вспомнила обо мне, потому что она посмотрела по сторонам и её взгляд остановился на мухобойке. Она протянула за ней руку и, ласково глядя на меня, сказала: – Иди сюда, мой хороший. Гиппократ ты доморощенный. Мне показались её слова несколько наигранными, и я попятился назад. Затем внутренний голос скомандовал – беги! И я побежал. Побежал что было сил, с грохотом распахнув входную дверь. C грохотом буквально, потому что в это время дед пытался зайти в дом, неся в охапке большую бутыль, вместо той, которую разбил молоток в кладовке. Он её купил попутно в селе, когда забирал врачиху. Я так понял, что бутыль упала и разбилась. Потому что, когда я уже бежал вниз по лестнице к улице, дед матерился и не мог понять, что это было... Когда врачиха вошла в комнату, перед ней стояло зелёное существо с огромной задницей и забинтованными глазами. Увиденное зрелище ее, несомненно, повергло в шок и она, потеряв сознание, упала на пол. Бабка, вбежавшая следом, была всё-таки более закалённой и подготовленной в моральном плане, хоть и не врач. Поэтому она особо не удивилась, а побежала за водой, спасать врачиху. Я же как минимум час отсиживался за поленницей. Дед во дворе орал, что оторвёт мне ноги и вставит вместо них дрова, чтобы я уже никогда не смог бегать. А ещё лучше, он купит новую бутыль и законсервирует меня в ней. У Вовки подтвердилась аллергия и ушиб пальцев, ничего страшного, по сути. Глаза не вылезли и поноса не было. Единственный неприятный момент, так это то, что он ещё долго ходил зелёным, светлея день за днём. Меня же бить не стали. Дед сказал, что, скорее всего, дурь из меня никогда не выбить. Ненароком могут последние мозги вылететь, и тогда родители меня точно не заберут, а бабке с дедом без мозгов я даром не упёрся. Но меня на неделю заперли в комнате, под домашний арест, чтобы хоть неделю они смогли бы от меня отдохнуть. Ну вот, таким образом, всю следующую неделю должно было бы ничего не происходить. Но ключевое словосочетание тут — должно было бы... Автор: Андрей Асковд

- Не родной ты им. Ну и что, что красивый да умный! У них скоро свой малыш родится, а ты им не нужен, подкидыш, - сказала соседка тетя Валя Грише. И злорадно ухмыльнулась, видя, как побледнел мальчик. Напрасно остальные тетеньки у подъезда пытались ее остановить, куда там. Она продолжила словами: - Мать твоя пьяница! И отец такой же! Они тебя бросили, а сами сгинули давно. А Машка с Сашкой тебя взяли. У них детей-то своих не было, пожалели. А теперь Машка беременная, так что выкинут тебя, свой-то по крови дороже! Что смотришь на меня? Иди, спроси у мамки с папкой, коли мне не веришь. Хотя какие они тебе мамка с папкой? Чужие тетя и дядя! - Это неправда! Вы все врете! - прошептал большеглазый темноволосый мальчик. - А что мне врать-то? Вон мне Артемочка родной, тут уж скрывать нечего. А ты подкидыш. Да на себя в зеркало погляди! У тебя ж глаза карие, волосы темные, а Машка с Сашкой оба светловолосые да светлоглазые, ну как такое может быть-то, а? - не унималась тетя Валя. - Я... на дедушку похож. Мне так мама сказала", - выкрикнул мальчик. - Да брешут! Дед твой тоже светлый был. Подкидыш! - и сплюнув семечки на асфальт, женщина рассмеялась. Гриша, не мигая, смотрел на нее. Потом развернулся и бросился прочь со двора. - Ты что творишь, Валька? Ты что наделала, а? Да как у тебя только язык твой поганый повернулся. Я все тебя дергала, чтобы рот заткнуть, да разве заткнешь! 13 лет мальчишке, куда ты ему все это говоришь? Родители молчали, а тебя черт дернул! - пробовала урезонить и призвать к совести свою соседку вторая женщина, тетя Вера. Они часто сидели все вместе на лавочке. Валентина из всех отличалась не в меру крутым нравом. Муж ее, дядя Слава, попивал. Сын Артемка целыми днями бегал по улице. И сама она предпочитала в 9 утра выйти и в 9 вечера зайти. Посмотреть, что творится во дворе, кто с кем и зачем идет. А сегодня ей на пути попался Гриша... - Валь, мальчик столько раз мимо пробегал. Сейчас-то ты зачем это сделала? Не понимаю. А ну как его родители с претензией придут? - продолжала воспитывать подругу тетя Вера. - С какой претензией? Это ж правда. Что, забыла, как она его мелкого приволокла. "Сыночек мой, сыночек, тьфу". На правду не обижаются! А рассказала все, потому что он моего Артемку обидел. Тот, бедненький, вчера весь вечер проревел из-за этого паразита. Что ты, спортсмен же, сильный. Пусть теперь мучается! Покажет своим родителям! И не смотри на меня так! Надоело, что этого бездомыша все хвалят. Ах, красавец, ах, отличник, ах умница. Маме сумки таскает, папе помогает, во дворе никого в обиду не дает. А моего Артемку за что? А? - заорала тетя Валя. - А за то, что ваш Артемка вчера собачку обидел! Бездомную. А позавчера котенка в лужу кинул, он там барахтался. Пока его Гриша не спас и домой не унес. Он его предупредил, а Артемка ваш стал птичек обижать. Вот за это и получил! Он у вас злой! - раздалось сверху. Тетя Валя вскинула голову. Там, на втором этаже, стояла Тоня. Одноклассница Гриши. - Ну-ка, иди отсюда, козявка! Нечего взрослые разговоры слушать! Ишь, защитница выискалась! - прогнала девочку тетя Валя. Подруга ее неслышно ушла домой. Находиться на скамейке дальше ей стало противно. А тетя Валя сидела. И радовалась. Только с ней никто не хотел эту радость разделить. И она пошла домой. Там наткнулась на захмелевшего супруга. Решила в его лице найти благодарного слушателя. Только дядя Слава, хоть и любил остограмиться, человеком был хорошим. Он выслушал жену и завопил: - Да таких как ты... В сороковые годы... Не подходи ко мне! Иуда! Ребенку! Такое! Пошла прочь! Прощения тебе нет! Тетя Валя, разругавшись с ним в пух и прах, снова ушла во двор. Туда вскоре вышла мать Гриши, Маша. Ей было тяжело ходить, малыш вот-вот должен был появиться на свет, но сотовый сына не отвечал, на улице его было не видно, муж еще не приехал с работы. Вот она и вышла. - Тетя Валь. Вы мальчика моего не видели? Что-то у меня сердце не на месте. Телефон молчит, тетя Валь, вы меня слышите? - обратилась к соседке Маша. - Не видела никого. Отстань от меня! - и тетя Валя, соскочив с лавки, направилась в сторону магазина. - Гришенька, солнце мое. Где ты? - прошептала Маша, без сил опустившись на лавочку. Она вспомнила тот день, когда впервые взяла малыша на руки. Ее многие отговаривали, генетика, то да се. А она пришла проведать в больнице подругу. И та показала ей Гришу, того как раз изъяли от непутевых родителей. Малыш поразил тем, что не плакал. Совсем. Был такой вдумчиво-серьезный. И в глазах стояла недетская печаль. А когда она, повинуясь порыву, взяла его на руки, он улыбнулся и прикоснулся пальчиком к ее щеке. И Маша поняла - это ее мальчик! Процесс оформления много времени не занял, помогли связи отца. Муж был обеими руками за, своего родить не получалось, так тут крошке дом подарят. И все эти годы Гриша их только радовал. Маша обожала сына, чувствовала его на расстоянии. А когда узнала, что беременна, расплакалась. - Хоть бы девочка! Мальчик у нас уже есть! Это же чудо, Саша. Сказали, не могу иметь детей. Будет у нас с тобой королевская парочка, сыночек да дочка! - радовалась Маша. Гриша появлению сестренки тоже обрадовался. Даже имя ей выбрал: Ариша. И все строил палны, как будет с ней гулять, никогда и никому не даст в обиду. Он же старший брат! - Где ты, сын? Почему не отвечаешь? - Маша, чувствуя, что снова заболела поясница, все набирала номер, слушая механическое "абонент временно недоступен". Потом, откинув белокурую прядь со лба, с тревогой набрала номер мужа. - Саша, Сашенька. Приезжай, прошу. Гриша не отвечает, возле дома его нет! - расплакалась женщина. А Гриша тем временем сидел у ручья. Ручей был в лесу, который располагался неподалеку от их дома. Мальчик плакал и бросал камушки в воду. Он был рад, что его не видят друзья. Распустил сопли, как девчонка. Он же всех учил быть сильными. И как бы не было больно, никогда не плакал. У него перед глазами до сих пор стояло лицо соседки. Неприветливое, с торжеством в глазах. С таким же выражением ее сын мучил этого несчастного котенка Яшку, который сейчас мирно спал у Гриши дома. Мама сразу его выкупала, накормила, даже слова не сказала, что домой бездомного принес. Мама? Или не мама? Мальчик мучился оттого, что... они, наверное, и правда не любят его, как говорит эта тетя Валя. Тем более скоро родится Ариша. Она-то им родная. Будет. И тут неожиданно он вспомнил. Как калейдоскоп. Он, семилетний, болеет. А мама, худенькая, хрупкая, носит его на руках. Потом качает, целует. Как однажды, отказавшись от важной встречи, отец предпочел присутствовать на его соревнованиях. Как они все вместе ужинают. Или он уходит в школу, а мама всегда подходит, целует его и говорит: "До свидания, мой любимый мальчик! Что тебе приготовить, солнышко?". Или они все вместе едут на море, плескаются, строят замки из песка. И Гриша понял, что любит. Любит, несмотря на все услышанные слова. Папа... Мамочка... Словно очнувшись, он включил телефон и увидел столько пропущенных звонков... Мальчик стремглав побежал домой. - А маму-то твою в больницу увезли... Папка с ней поехал, - встретила его во дворе тетя Вера. Гриша не помнил, как он добежал до больницы. Его не пускали. И он не знал, где его родители. Но мальчик кричал так, что его голос разносился везде: - Мама! Мамочка! Я тут! Прости меня, мама! Мне все равно, что она сказала! Я люблю тебя! Таким его и нашел папа. Они долго сидели вместе в больничном скверике. И Гриша снова заплакал, только на этот раз на плече у отца. И рубашка того стала совсем мокрой от слез. Отец слушал рассказ сына и невольно сжимал кулаки. - Это же правда, папа? - мальчик поднял залитое слезами лицо. Тому хотелось сказать, что все это вранье. Но посмотрев в глаза ребенка, произнес: - Правда. Но ты наш мальчик. С первой минуты, как появился. Ты все равно наш родной, любимый сынок. Мама так тревожилась за тебя сегодня... - Я... прости меня. Мама... С ней хорошо все будет? Пап, с ней и Аришей все точно хорошо будет? - Гриша вцепился в руку отца. - Не переживай, все будет у нас отлично. Мы же семья! Предсказание тети Вали не сбылось. Ей хотелось сделать больно, получилось наоборот. Любящие друг друга люди смогли пережить эту ситуацию и стать еще сильнее. Потому что все зло разбивается о самую главную защиту в мире - любовь. Гриша не превратился в трудного подростка. Разумеется, никто и не думал сдавать его в детдом, как пугала женщина. И видя то, как они ходят счастливые, она до сих пор недоумевает: почему? Все же должно было разрушиться! Гриша обожает малышку-сестренку Аришу. Помогает маме купать ее, гуляет с коляской, чтобы мама могла отдохнуть. А еще, проходя, он всегда с улыбкой говорит тете Вале "Здравствуйте", отчего той еще хуже делается. Она-то думала, придут с разборками, будут отношения выяснять, мимо проходить, нос воротить, а уж она всем расскажет,какие люди невоспитанные. Но нет. Не вышло. Татьяна Пахоменко

— Галя, зайди. Мой в погребе был и тебе картошечки набрал. Галина повернула ко двору соседки. — Ой, спасибо, тётя Марина, я вам обязательно верну. — С чего вернёшься то? Ох, горюшко. Вернёт она. Раньше нужно было думать, когда детей рожала. Петька никогда не был нормальным мужиком.⁣ Галина проглотила обидные слова, потому что знала, что до зарплаты ещё неделя, и на одном молоке долго не протянешь. Ладно бы она, а то ведь дома её ждали трое деток. Петька, о которым говорила соседка, был её мужем, теперь уже бывшим, потому что в прошлом году узнал, что на троих детей государство не даст им ни машину, ни квартиру быстренько собрал свои вещи и сказал, что в такой нищете он жить не согласен. Галя тогда как раз мыла посуду и даже тарелку выронила. — Петь, ты что такое говоришь? Ты же мужчина. Иди на нормальную работу, где хорошо платят, и не будет нищеты. Это же твои дети. Ты всегда говорил, что тебе нужно больше детей, что ты хочешь детей. — Хотел, но я же не знал, что государство так наплевательски относится к многодетным семьям. А работать в пустоту я не вижу смысла», - ответил Петька. Галя опустила руки.⁣ — Петь, а как же мы? Как я справлюсь с ними одна? — Галь, ну я не знаю. И вообще, почему ты не настояла, что нам одного ребёнка вполне достаточно? Ты же женщина, должна была понимать, что такое может случиться. Галя больше ничего ответить не успела, потому что Петька выскочил из дома и почти бегом бросился к остановке. Слёзы навернулись на глаза, но тут она увидела, что на неё смотрят три пары глаз. Сашка был самый старший, ему в этом году в школу. Мишке было всего пять, и их звёздочка Маргарита, было ей два года. Галя сглотнула, улыбнулась.⁣ — Ну, кто за то, чтобы блины пожарить? Дети весело завизжали, и только Сашка вечером спросил: — Мам, а папа больше не вернётся? Галя пыталась придумать что сказать, но потом просто ответила: — Нет, сынок… Какое-то время Сашка сопел, а потом сказал: — Ну и пусть, мы без него справимся. Я тебе помогать буду. Галя когда с вечерней дойки возвращалась знала, что мелкотня уже накормлена и по кроватям. И вообще, Галя поражалась, как её сын так быстро повзрослел. *** Поблагодарив за картошку, она двинулась домой. «Господи, когда потеплеет? Какая-то ненормальная зима в этом году.» Им бы хватило картошки, но в один из дней такой мороз тиснул, что у многих она даже в подвалах помёрзла. Конечно, деревенские жалели их. В деревне вообще люди добрые, но всегда напоминали, какая она дура. А что, дура-то? Сейчас она просто не понимала, как бы жила, если бы кого-то из её детей не было. Как бы не тяжело было, но они справлялись. Хотелось новой одежды и игрушек, но ребята не просили. Знали, что мама купит, как только сможет. В этом году они с Сашкой даже задумали большую теплицу поставить, правда, пока из плёнки, но уже всё просчитали насколько можно будет больше баночек с огурцами и помидорами приготовить на зиму. Галина перекинула ведро в другую руку и вдруг увидела толпу. Ну, как толпу, для деревни особенно в такое время и три человека — это уже толпа. Галя направилась туда, потому что та самая толпа стояла у её забора. Ещё только подходила, а уже слышала: — Здоровый какой, явно охотничий. — Наверное кабан подрал. Нет, не жилец. Галя посмотрела туда, куда смотрели люди и ахнула. — Что ж вы стоите-то? Ему же помочь нужно. Люди обернулись к ней. Сосед сказал: — Ну ты, Галя скажешь. Видишь, оскалины клыки, кто к нему полезет? Да и не поможешь тут уже. — Как же не поможешь, он же к людям вышел за помощью. На снегу лежал пёс, то ли охотничий, то ли нет. Галя особо не разбиралась, но она видела, что у него повреждён и довольно серьезно бок. Собака была просто огромных размеров, но Галя нисколько не боялась её. Видела, какая боль в глазах у животного! Люди посмеивались и вскоре разошлись. Никому не нужно было проблем. Галя осторожно провела рукой между ушами пса. — Потерпи, потерпи, немножечко. Сейчас я одеяло принесу, переложу тебя, и мы попробуем добраться до дома. Сзади послышался шорох. — Мам, я принёс одеяло. А ещё вон дверку от старого холодильника можно взять, как носилки. Галя резко обернулась, рядом стоял Сашка, в его глазах стояли слёзы. Галя видела, насколько больно собаке. Пёс зажал зубами одеяло и тихонько поскуливал. Он затих, пока Галя промывала рану. Если собаки теряют сознание, то сейчас с псом именно это и случилось. Младшие следили за происходящим с дивана огромными глазами. — Мам, он выживет? Саша, поглаживал по голове пса, который наконец открыл замутнённые глаза. — Он должен выжить, мы же будем о нём заботиться. На следующий день, как только Галя пришла на ферму, её обступили доярки. — Галь, вот скажи, что у тебя в голове? Зачем большую, чужую собаку в дом тащить, да ещё и к детям? — Во-во. Как будто не у неё семеро по лавкам, которым и так есть нечего. Да и толку? Помрёт всё равно, а если не помрёт, то обязательно загрызёт кого-то. Галя даже повысила голос: — Я не понимаю, у вас что, своих проблем нет, что вы в моих ковыряетесь? Зин, там вчера Катька говорила, что выдерет тебя все волосы, потому что ей кто-то донёс, как её мужик к тебе бегает огородами. А тебе Тань тоже лучше у себя в доме навести порядок, а в мой не лезь. Твой Вовка снова вчера пиво пил за магазином, а ему всего 14. Бабы резко замолчали, даже попятились от Гали, потому что раньше она никогда себе такого не позволяла, а Галя пошла работать. «Нужно ещё молочка не забыть взять. Может, Джек хоть его попьёт.» Джеком собаку назвал Сашка. Он вообще не отходил от неё. То водички, то поправит голову, то валенок подложит, чтобы другу было удобно. Вечером найдёныш попил немного молока. — Ну вот и молодец, ты обязательно выкарабкаешься… Пёс действительно выкарабкался. Галя ему готовила, как и детям. Себя обделяла, а собаку кормила. Через три недели он уже слегка покачиваясь ходил по дому. Дети его гладили, но сильно прижимать ещё опасались. Джек выбрал себе место, спал он теперь на коврике возле Сашкиной кровати. Галя прекрасно знала, что в деревне продолжают перемывать ей косточки, но старалась не обращать внимание. Пусть говорят, языки на то есть, чтобы ими работать. *** Весна наступила внезапно. Галя и Саша сразу же решили, что нужно одну грядку плёнкой накрыть, чтобы земля быстрее отходила. После того как она собаку домой взяла, деревенские перестали помогать. Ну, наверное правильно, раз есть чем такую псину кормить, то и самим найдётся. Галина не обижалась, правы они, во всём правы. И рожала она сознательно, и пса взяла сознательно. И никто не виноват, что подвал она не утеплила, знали же все, что морозы такие будут. Пока они с Сашей в огороде возились, Джек и Миша с Ритой тоже на улицу высыпались. Дети казалось и не понимали, какие клыки в пасти у Джека. Они катались на нём, кувыркались там, где уже весеннее солнце подсушило прошлогоднюю траву. Хохот стоял такой, что даже соседи к ним во двор заглядывали. — Граф! Пёс, застыл, потом взвизгнул и в один прыжок перемахнул через забор. Он буквально набросился на незнакомца. Джек визжал, облизывал лицо мужчины, а тот старался обнять пса как можно крепче. Галина и дети открыв рот, смотрели на них. Соседи тоже подошли поближе. Прошло минут 15, прежде чем человек и собака перестали сходить с ума. Незнакомец перевёл глаза на Галину. — Здравствуйте, хозяюшка. Я почти полгода искал свою собаку, думал, что он не выжил после той схватки. А вот он выжил. Сашка шмыгнул носом, понимая, что Джека у них теперь заберут. — Мамка его выходила, ночами не спала, всё бинтовала. Мужчина посмотрел на Сашу, потом на Мишку с Ритой. Миша уже не хныкал, а Рита готова была расплакаться. — Так, так. Подождите, давайте без слёз. Я же прямо сейчас не заберу друга. Может быть, вы меня чем напоите? Галя спохватилась: — Конечно, проходите в дом. Мужчина замешкался: — У меня машина там, в начале деревни стоит. Я тогда сейчас пригоню её. Он растерянно посмотрел на собаку, потом на Сашу. — Может быть, ты со мной? Боюсь, Граф не поймёт. Наверное в другой ситуации Галя бы запретила Саше, но сейчас она точно знала, что Джек не может быть собакой плохого человека… Вернулись они быстро. Галя с удивлением смотрела на большую дорогую машину, а с ещё большим удивлением на неё смотрели деревенские. Хозяина, настоящего хозяева пса звали Игорь. Оказался он художником, предпринимателем, охотником и, просто хорошим человеком. Оказывается, в тот раз они даже не охотились в лесу. Он просто решил прогуляться. Откуда взялся тот кабан, которому все помешали, никто так и не понял. Он с товарищами долго искал собаку, пока совсем не стемнело, а ночью выпал снег. Игорь на протяжении долгого времени объезжал ближайшие деревни. Их деревня была самая дальняя. Сашка уговорил его остаться на несколько дней, и Игорь, неожиданно для Галины, согласился. — А что? Давно я физически не работал. Смотрю, у вас забор надо поправить и Сашка про теплицу говорил. Галина покраснела. — Что вы, не нужно. Мы сами. Игорь серьёзно посмотрел на неё. - Даже не говорите таких слов. Вы столько времени ухаживали за Графом, себе отказывали. Вы что же думаете, я не понимаю ничего. Через неделю Галине казалось, что Игорь всегда жил с ними. Он как-то незаметно сошёлся с детьми. И вообще, всё у него получалось, всё он умел. И Галя вообще не понимала, как они раньше без него обходились. Но она хотела, чтобы он уехал, даже решила поговорить с ним. Галина понимала, что пропадёт, ведь Игорь не просто нравился ей, её как будто током било, когда он рядом. А самое главное, она видела, что он так же реагирует на неё. Вечером, когда дети уже спали, а Игорь что-то делал во дворе, она вышла к нему. — Игорь, я не знаю, как всё вам объяснить, поэтому не буду. Просто хочу попросить вас, чтобы вы уехали. Он сразу понял её, кивнул. — Наверное, вы правы, только выслушайте меня сначала. Я уверен, что вы не очень хорошо думаете обо мне, но вы не правы. Меня совершенно не пугает наличие троих детей. Меня пугает другое, а именно, я сам… Пять лет назад у меня погибла жена и дети. Поехали отдохнуть. Их автобус упал в пропасть. Я теперь знаю, что такое боль. Душевная боль намного сильнее физической. Вы мне очень нравитесь. Ваши дети, они лучшие. Но у нас ничего не может быть. Ничего, потому что боль потери всегда очень сильна. Чтобы вам было понятней, я не хочу никого впускать в свою жизнь, чтобы не страдать потом. Галина кивнула. — Я понимаю вас, уезжайте… Ночью Игорь уехал… Утром дети плакали, но Галя прикрикнула на них. — Представьте, что только потому, что кому-то захотелось, маме не вернули ребёнка. Вы же понимаете, что Джек для Игоря как ребёнок. Дети, и если даже переживали потом, ей ничего не говорили. *** — Сашка, где ты? Тащи воду! Галя окинула довольным взглядом теплицу. Рассада торчала ровными грядками. В теплицу кто-то вошёл, и она проворчала: — Высохнет всё, пока ты воды принесёшь. Ну, сколько мы с тобой старались, а теперь что, устал что ли? Она повернулась, чтобы забрать ведро у сына, и замерла. Ведро держал не Сашка, это был Игорь. Он смотрел на неё и молчал. Галя тоже молчала. В теплицу просунул голову Джек-Граф, лизнул Галине руку, громко гавкнул и умчался к визжащим от радости детям. — Что ты здесь делаешь? Игорь вздохнул: — Сам бы хотел знать. Вообще понял, что еду к тебе, когда уже в деревню свернул, просто прокатиться хотел, развеется, но… Галя подожди, я вот сейчас пока смотрел на тебя, подумал, что я же могу вас просто не терять. — Не поняла. — Ну, я не буду вас никогда терять, и никакой боли больше не будет. Правда Галя? Он смотрел на неё такими глазами, что она просто не выдержала, со вздохом упала ему на грудь. — Правда. Конечно, правда. *** Галя сама не захотела свадьбы в деревне, хотя стол с угощениями накрыла. Люди недоверчиво хмыкали: — Как это она же всего лишь собаку подобрала, а получается, что такого мужа себе отхватила. Галя на расспросы не отвечала, пусть думают, что хотят, им не привыкать. Джек был день Графом, день Джеком. Причём одинаково отзывался и на то, и на другое имя. Деревню любил больше, но и в город ездить не отказывался. А когда у Игоря и Галины родился сын, то стал самой преданный нянькой для него…⁣ Автор: Олег Жуков

— Что это мы тут за сырость развели? — строго спросила она, — смотри, а то ребёнка в своих слезах утопишь. Что за горе у тебя такое? Девочка родилась крепенькая, здоровая. У тебя молоко прибыло, корми ребёнка и прекрати нервничать, а то молоко пропадёт. Радуйся, что всё хорошо. Маня как будто пришла в себя от слов строгой медсестры. Она смахнула слёзы, улыбнулась непонятно кому, малышке или медсестре и сказала: — А я радуюсь. Просто, как подумаю, что моя малютка повторит судьбу женщин всего нашего рода, мне становится её так жалко. Думала, если мальчика рожу, то на нём прервётся судьба женщин нашего рода, а оно вот как вышло, опять девочка. До последнего надеялась и просила не говорить мне пол ребёнка, чтобы не расстраиваться заранее, не нервничать и этим не навредить ребёнку. Все женщины в нашем роду одинокие и детей рожаем без мужей. -Хорошая ты мама,-сказала медсестра, -только не надо заранее делать плохую установку судьбы девочки, а то знаешь, говорят: "как корабль назовёшь, так он и поплывёт". А как решила дочку назвать?- чтобы отвлечь Маню от тяжёлых мыслей, спросила медсестра. -Мама с бабушкой хотят, чтобы я доченьку Марией назвала. Мария означает любимая, госпожа. У нас в роду всех Мариями зовут. Бабушку -Маруся, маму-Маша, меня-Маня, а в итоге Марии. Вот и мою доченьку , мама с бабушкой настаивают назвать Маняшей. Только недавно я где-то прочитала, что толкования этого имени разные. Оно ещё обозначает -отвергнутая. Не назову Маняшей. Любой назову, Любочка, Любовь. Хочу другую судьбу доченьки, а может имя -то тут и не при чём,- и у Мани опять на глазах появились слёзы. -Ну всё, всё, хватит судьбу гневить. Ты здорова, ребёнок здоров. Всё будет хорошо, а ты молодая, ещё и замуж выйдешь. -Где ж молодая? Тридцать девять уже. Замуж никто не звал, да и вряд ли теперь кто-то позовёт. Вот решила без мужа родить, время поджимало. -Ну и правильно, что решила. Смотри, какая девка славная получилась. Богатырша, любого пацана за пояс заткнёт. А жажда жизни какая? Ишь как сосёт, не оторвать от мамки. Всё у вас будет хорошо, вот посмотришь. Ты только думай о хорошем. Хорошие мысли, они притягивают хорошее. Любаша росла этакой богатыршей, как тогда, в роддоме сказала медсестра. Сильная, уверенная в себе. В классе училась лучше всех и такие задатки лидера, что другим за нею не угнаться. Внешность конечно немного подводила. Телосложение скорее мужское, чем женское. Широкие развитые плечи, узкие бёдра, но зато грудь очень даже женственная. Дружила Люба с мальчишками, вот такая была рубаха-парень и одевалась, как мальчишка. Мать с бабушкой и прабабушкой очень огорчались по поводу отношений Любочки с мальчиками. -Люба, ну что ты с мальчишками якшаешься?-причитала бабушка Маруся,-ну что у тебя подруг нет? Неужто это девичье дело мячик с пацанами по полю гонять? А тут и мама подоспевала с нравоучениями: -Любаша, ну смотри сколько у тебя нарядов в шкафу, а ты всё в штанах, да в футболке. Неужели тебе не хочется нарядиться, как девушка? Так будешь с мальчишками дружить, никогда себе жениха не найдёшь, никто из ребят на тебя внимания не обратит. Они же тебя за своего парня держат. Ох, Люба, одумайся пока не поздно, пора уж в девушку превращаться. На все эти охи и вздохи мамы, она всегда улыбалась и только один раз ответила: -Мама, не волнуйтесь вы так. Меня могут выбирать, не выбирать, это не важно. Важно, когда я кого-то выберу. А если я выберу, он от меня не отвертится. Мама недовольно покачала головой, а бабушка на ответ Любы заохала и на всякий случай пошла пить свои успокоительные капли. " И в кого Любочка такая бойкая, самоуверенная. Кто ей в голову втемяшил, что она сама может брать от жизни всё, что пожелает?-Думала Маня.-Как бы не разочароваться Любочке, ведь в жизни не всё зависит от наших желаний". Маня пыталась остеречь Любушку от такого подхода ко всему, о та лишь отмахивалась. В конце десятого класса, Люба влюбилась в Кольку-ботаника из параллельного класса. Неприметный очкарик Колька был замкнутым и погружённым в учёбу и друзей -то у него не было. Люба обратила на него внимание на дискотеке. Колька стоял у стены и старался быть незамеченным, но на фоне других, он этим как раз и был заметен. Ему конечно хотелось танцевать, но он боялся отказа девочек и поэтому просто стоял. Люба пожалела ботаника, она подошла к Кольке и пригласила его на танец. Ей было плевать на условности о которых говорила бабушка, что кавалер должен делать первый шаг к девушке. Колька оторопел, он явно собирался весь вечер подпирать стену. -Меня приглашаешь?-удивлённо спросил он. На всякий случай посмотрел по сторонам и втянул шею. -Тебя, а что тут удивительного. Хочу с тобой потанцевать, вот и приглашаю. Радостный Колька не пошёл, а побежал танцевать с Любой и она его весь вечер не отпускала от себя. Он даже пошёл её провожать домой, хотя Люба никого не боялась. Ей просто было интересно с Колькой разговаривать, он так обо всём рассказывал, что Люба влюбилась в него и ещё она влюбилась в его глаза, которые она разглядела, когда он время от времени снимал очки, чтобы протереть запотевшие стёкла. Мама с бабушками от Кольки были без ума. Они были удивлены, как это Люба сподобилась увлечь такого умного, красивого парня. Колька рядом с Любой стал уверенней. Любаша заставляла его верить в себя и всегда говорила какой он умный, красивый и замечательный. После окончания школы и Коля и Люба поступили в университет и на третьем курсе решили пожениться. Люба сама сделала предложение Кольке. -Коль, пора бы нам уже и пожениться,-уверенно сказала она,- да мы можно сказать уже муж и жена, столько встречаемся. Другие столько в браке не живут. Или ты сомневаешься? Коля не сомневался, он доверял Любе в правильности этого решения. Он как-то привык, что Люба ведущая, а он ведомый. Как же все вокруг были рады. Родителям Николая очень нравилась Люба и они видели, как их сын изменился рядом с этой девушкой. А уж за маму и бабушек Любы и говорить нечего, Колю они обожали, да наконец в их роду прервётся карма матерей-одиночек . На пятом курсе института у молодых родился сын и Люба пошла в декретный отпуск. А Николаю после успешной защиты диплома предложили остаться в университете на преподавательской работе , чему они с Любой были очень рады. Работу молодому специалисту не найти днём с огнём, а тут такая стабильная, перспективная работа, тем более, что Николай не прекращал пополнять свои знания и в дальнейшем рассчитывал на звания и степени. Сотрудники университета уважали молодого специалиста, студенты обожали, поскольку возраст Николая недалеко ушёл от студенчиского, а студенточки влюблялись в умного, современного преподавателя. Стала Люба замечать, что выпестованный ею муж стал поздно приходить, ссылаться на усталость, когда Люба намекала, что пора вспомнить о супружеском долге и если раньше, после работы рот Николая не закрывался и он рассказывал и рассказывал о студентах, лекциях, о том как он пишет диссертацию. А тут вдруг молчит, насупившись и о чём Люба не спросит, ответ короток, мол на лекциях наговорился. Люба не наивная девочка, поняла, что выговаривается он и тратит свои мужские силы где-то в другом месте. " Ах ты кот, поганый,-подумала Люба, - я тебя можно сказать заставила в себя поверить, а ты хвост поднял, да и по студенточкам, я тебе этот хвост быстро прикручу." Решила Люба проследить за подозреваемым мужем и не ошиблась. Подруга Любы, секретарша декана разузнала, что рядом с Николаем Степановичем крутится бледная, худосочная, плоская во всех местах, очкастая амёба, студентка Парамонова. Все шушукаются по поводу их романа, но свечку никто не держал. Чтобы принять меры, Любане достаточно было этой информации. Парамонову Иру она встретила у общежития и на виду у всех, разобралась с нею. Разборки с Николаем состоялись дома. Если Парамонова отделалась двумя клочками выдранных волос, боялась дородная Любаня , что амёба больше не встанет, если она приложится к ней кулаком, то Николаю были предъявлены претензии в виде фингала под глазом. -Люба, я всего лишь хотел , поднять самооценку Ирочки, -лепетал Николай,-хотел помочь ей, как ты когда -то помогла мне. Ничего серьёзного. За такое объяснение, своих похождений, Николай бонусом заработал фингал под вторым глазом. Чем бы это кончилось, неизвестно, если бы он вовремя не одумался и перестал оправдывать свои кобелиные бега, а упал на колени перед Любой, как подкошенный и умолял о прощении. Люба простила с тем уговором, что если Коленька сделает ещё хоть одно кобелиное поползновение в сторону женского пола, то сам Коленька лишиться своего пола. Николай больше никогда не проверял, свершится ли то, что ему пообещала Люба. Проверять опасно, с Любаней шутки плохи. Когда она в гневе, нужно опасаться лишиться не только мужских причиндалов, но и жизни. На чужое Любаня не зарится, но и за своё может постоять. Вот такая она" доченька моя, бедная". Автор: Елена Г.