Женские романы о любви

Вертолёт коснулся земли, и лопасти, замедляя вращение, начали издавать тот характерный прерывистый свист, который всегда сопровождает посадку. Рафаэль выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Заправка прошла быстро – борттехник, не теряя времени, подключил шланг к топливному баку, пока экипаж проверял состояние лопастей и двигателя. Никто не говорил лишнего, все понимали, что время уходит, и каждая минута промедления может стоить жизни тем, кто всё ещё ждёт помощи. Бонапарт стоял чуть поодаль, держа в руках флягу с водой, и смотрел на пустыню, где марево дрожало над песком. Он переминался с ноги на ногу, поглядывая на небо, которое уже почти прояснилось после вчерашнего светопреставления, и на землю, всё ещё влажную после ночного ливня. Стас переговорил с наземными техниками, уточнил расход и запас топлива, и через полчаса они снова были в воздухе. Рёв двигателей заполнил кабину, и борт Ноль тринадцатый снова уверенно взял курс, оставляя за собой бегущую по песку тень. – Идё

Трое, чьи лица были скрыты, несмотря на сильную жару, балаклавами, остановились метрах в двадцати. – Капитан Бушмарин! – крикнул один из них. – Вам предлагали не лезть. Вы не послушали. Теперь разговор будет короткий. Лавр Анатольевич вгляделся в говорившего. Высокий, широкоплечий. Автомат в руках – не «Калашников», что-то иностранное, незнакомое. – Кто вас послал? – спросил Бушмарин спокойно. – Это неважно. – А мне кажется, важно. Хочу знать имя человека, который сэкономил на крови солдат. Высокий усмехнулся: – Вы всё роетесь, капитан, как кабан под дубом, жёлуди ищете. Очень смешно. Гусар скрипнул зубами от такой наглости и оскорбления. – Я не шучу. Знаете ли, вообще редко этим занимаюсь. Времени нет на такие глупости. Он сделал шаг вперёд. Трое напряглись. – Стоять! – крикнул высокий. – Вы не выстрелите, – сказал Бушмарин, продолжая идти. – Если бы хотели убить – сделали бы это сразу, из засады. А вы принуждаете нас к разговору. Значит, у вас приказ не только стрелять. Но и говорить

Прошло три дня. Всё это время Бушмарин жил с ощущением, что за ним наблюдают. Это было не то чтобы неприятно – скорее непривычно. Он, хирург, привык сам смотреть на людей: оценивать, изучать, решать. А теперь вдруг оказался под чужим взглядом. Невидимым, но постоянным. Как лёгкий зуд, от которого нельзя избавиться. Он работал. Оперировал, перевязывал, вёл обходы. Руки его были всё так же точны, глаза всё так же внимательны. Но краем сознания Гусар всё время отслеживал: кто заходит в ординаторскую, кто проходит мимо аптечного склада, кто слишком долго смотрит в его сторону. После обнаружения бракованных турникетов прошло совсем немного времени, и он каким-то шестым чувством понимал: это только начало. Так сказать, пробный шар. Не случайная ошибка, а именно преднамеренная проверка: заметят или нет? Заметили. Замяли. А что дальше? Соболев, заметивший его состояние, как-то вечером отозвал его в сторону: – Лавр Анатольевич, ты весь какой-то стал напряжённый. Всегда таким становишься перед б

Тальпа действовал быстро. Уже через два часа после сходки он сидел в машине с Фимой Гитаристом – коренастым, немногословным мужчиной с тяжёлыми кулаками и репутацией человека, который умеет решать вопросы без лишних слов и ещё меньших последствий. Прозвище своё Фима получил вовсе не за любовь к музыке, а за длинные, тонкие пальцы, которыми одинаково ловко управлялся и с гитарными струнами в редкие минуты отдыха, и с отмычками любой сложности, и, если приходилось, с чем-то куда менее безобидным. В прошлом он ходил в карманниках, потом перешёл на выбивание долгов, а последние годы состоял доверенным лицом Бурана по особо деликатным поручениям – тем, которые не доверишь горячим головам и которые требуют не силы, а точности. Никто не знал о том, почему гитарист из одной уголовной касты перешёл в другую, но такой вопрос никто ему и не задавал. Даже сам авторитет. – Главное, – инструктировал Тальпа, пока машина шла по ночному городу, лавируя между редкими в этот час фарами, – пару выстрелов

На следующий день Никольский уехал по делам с самого утра, – коротко предупредил за завтраком, что вернётся не раньше вечера, – и оставил меня с Дианой одну на весь день. Девочка была тихой, будто вчерашний разговор в машине что-то в ней сдвинул с привычного места и не поставил обратно. Она не спрашивала о матери, не упоминала о выходных ни словом, только попросила достать альбом с красками и долго рисовала что-то в углу стола, склонившись так низко, что чёлка касалась бумаги. Я не мешала. Знала: ей нужно время, чтобы это пережить, – так дети переживают взрослые истории, молча, в одиночку. Алексей Сергеевич вернулся к вечеру, уже в сумерках. Вошёл резко, стремительно, сбросил пальто на крючок, не глядя, промахнулся мимо петли, и дорогая вещь соскользнула на пол – он этого даже не заметил, сразу поднялся к себе. Я слышала его шаги наверху: тяжёлые, неровные, будто не мог найти в комнате точку, на которой стоило бы остановиться. Диана, услышав эти шаги, сделала потише телевизор, на котор

Утро выдалось серым и тяжёлым – небо ещё не отошло от ночной бури и висело над базой сплошной свинцовой пеленой. Влажный воздух липнул к коже, пах мокрым песком и озоном, а первые лучи солнца пробивались сквозь рваные облака неохотно, короткими вспышками, будто кто-то щёлкал неисправным фонарём. На земле лежали длинные размытые тени, и в них ещё стояла ночная сырость, которую пустыня обычно выжигала за считаные минуты после рассвета. Рафаэль и Бонапарт выехали из ТЦ, когда на ВПП уже прогревали двигатели вертолёта. Турбины ревели натужно, с надрывным, чуть скребущим звуком – машина была не первой молодости, и запуск давался ей тяжело. Гул расползался над пустыней, накрывая аэропорт целиком и обрывая ту хрупкую тишину, что обычно держалась здесь до полного восхода. Испанец на мгновение замер, прежде чем выйти из машины, вслушиваясь – звук был знакомый, привычный за долгие месяцы, и всё же каждый раз вызывал в груди короткий укол напряжения, смесь азарта и тревоги, с которыми не удавало

Ждать пришлось недолго – Николай позвонил уже через два дня, ближе к вечеру. – Валентина, – сказал он, и голос его звучал глухо, тяжело, – новости есть. Плохие. – Говори, – Парфёнова почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие телефон. – Мишка проследил. Отвезла Агата Никиту в райцентр. В приют. Сдала под расписку. Сказала, что мальчонка – сирота, сын покойного мужа от первого брака, а содержать нет никакой возможности. Подписала все бумаги, оформила отказ. Теперь Никита в районном приюте. Один. Хуже всего то, что она сказала, будто он умственно отсталый. Это значит, его определят в какое-нибудь специальное учреждение. Валя закрыла глаза. Слёзы потекли сами, без всхлипов – просто катились по щекам, и она их не вытирала. Ведь знала, что так будет, и Агата церемониться не станет. Но услышать это вслух оказалось больнее, чем представляла заранее. Мальчик один. В казённых стенах. Среди чужих людей, да к тому же с таким тяжелейшим и абсолютно несправедливым диагнозом. Снова преданный теми

Три дня. Валя отсчитывала их не по календарю – по перевязкам, по капельницам, по строчкам в историях болезни, которые вела теперь на автомате, не вникая в смысл написанного. Руки помнили работу лучше, чем голова. Она бинтовала, колола, подавала лекарства, писала – и всё это время где-то в мозгу сидело одно и то же: Грукино, изба стариков Серебряковых, и в ней – маленький, притихший Никита, который смотрит в пространство перед собой и наверняка думает, что его снова бросили. На фронте быстро отучаешься плакать по мелочам. Валя не плакала – только сжимала зубы так, что к вечеру ныли скулы, и работала, работала, потому что раненых меньше не становилось, а госпиталь не спрашивал, что там у медсестры Парфёновой болит внутри. Утром – обход, потом перевязочная, где от антисептиков саднило в носу так, что к обеду переставала различать запахи вовсе. Потом снова обход, затем писанина – шариковая ручка крошилась в огрубевших пальцах, паста быстро заканчивалась и приходилось снова искать, чем бы п

– …Авиадинастия из Киргизии обрела дом на Камчатке, – услышал Креспо, собираясь вернуться к себе. Но узнал знакомый голос: это был Стас, лётчик их единственного на всю базу военно-транспортного Ми-8. Да не один, со своим экипажем – вторым пилотом и бортинженером. Они сидели втроём, ужинали. Испанец удивился: обычно вертолётчики почти неотлучно находились на аэродроме, сюда их как занесло? Он остановился, но вмешиваться пока не стал, слушая. – Улугбек Мамадалиев родился и вырос в Киргизии, там же окончил летное училище, в которое пошел по стопам отца. Тот в своё время сначала был техником, потом бортмехаником на Як-40. Всю жизнь посвятил самолётам, до сих пор летает. В школьные годы сын смотрел на него и мечтал, как сам станет ходить в форме и летать, – продолжал рассказывать Стас. – Восемь лет назад они всей семьей перебрались на Камчатку и устроились там в местное авиационное предприятие, основав, по сути, династию. – Постой, – сказал второй пилот Арсений Макарский. – Чего им в Кирги

Буран сидел во главе стола, когда начали заходить первые гости. Левая рука была на перевязи, из-под рукава дорогого пиджака выглядывал край бинта. Лицо – немного бледное, гладко выбритое и неподвижное, как маска. Вроде бы сидел, как статуя. Но глаза выдавали. В них горело холодное и опасное – то, что заставляло людей, много лет знавших вора в законе, инстинктивно отводить взгляд. Когда он так смотрел, это означало лишь одно: кому-то придётся лечь в сырую землю и не по своей воле. По правую руку от авторитета, чуть позади, чтобы не казаться равным, стоял Тальпа – в чёрном костюме, застёгнутом на все пуговицы, с каменным лицом. Места за столом ему, не имеющему прямого отношения к уголовному миру, не было, а если бы попробовал расположиться, – не миновать жестокой расправы. Для бандитов Тальпа, как бы ни старался ради Бурана, навсегда останется чужим. Порядок рассадки был продуман заранее, до мелочей: кто рядом с кем сядет, кто окажется ближе к хозяину особняка, а кто – дальше, у самого к