Георгий Сапожников

Каждое лето — электричка, рюкзаки, запах креозота на платформе и этот странный, почти мистический пункт назначения: Разъезд 131 км. Ни станции, ни здания, ни даже скамейки нормальной. Просто деревянный щит с цифрами, лес вокруг и чувство, что ты попадаешь в песню. Их, песен этих, навалом — про разъезды, про 131-й, про то, как «провода гудят» и «сердце замирает». Романтика, блин. В 1981-м романтика ударила нас ураганом. Я тогда стоял в наряде на КПП — как раз у этого самого разъезда. Пока стихия выкорчёвывала сосны с корнем и превращала окрестности в филиал ада, я, по счастью, прохлаждался внутри здания КПП и ничего не заметил. Ну, кроме того, что ветер слегка шатал соседние деревья. И только к вечеру, когда небо затянуло сизыми тучами, а цивилизация окончательно моргнула и вырубилась, к нашему КПП начали съезжаться гражданские тачки. — Сынки, родные, бензинчика! Солярки! Хоть капельку! — толпились у шлагбаума мужики с канистрами и женщины в цветастых платках. — Заправки закрыты, свет

ВОСО — это, как известно, Военные Сообщения. Звучит гордо, почти как «стратегические коммуникации». На деле в начале девяностых это означало, что ты — высококвалифицированный специалист по перемещению грузов и личного состава, чья главная стратегическая задача заключалась в том, чтобы найти вагоны, которые не развалятся по дороге, и убедить администрацию железной дороги, что мы эти вагоны не украли, а взяли «во временное пользование по плану». Служба на Свердловской железной дороге в ту пору была делом нервным. Денежное довольствие выдавали с такой периодичностью, что мы уже забыли, как выглядят новые купюры, и радовались, когда в ведомости стояла хоть какая-то цифра. Жилье обещали «со дня на день» ровно три года, и мы жили в общежитиях или снимали углы, дыша на ладони в нетопленых комнатах и кляня реформы. Но парадокс той эпохи был в том, что именно в этой безденежной и бесприютной безнадеге вдруг прорезалась та самая офицерская спайка, о которой пишут в мемуарах. Мы были нищими, но

Просыпаешься в 2026 году, а в голове — звон. Нет, не похмелье. Это эхо 2008-го. Того самого Екатеринбургского лета, когда международное жюри, собравшись в позе «мыслящего трона», выбрало мою фотографию для участия в проекте «Иллюминаторы». Сейчас об этом уже не помнит никто. Даже Яндекс.Карты, кажется, стёрли это событие из своей памяти, заменив его на рекламу бургерных. Но мы-то знаем. Мы были там. Мы стояли у истоков круглого искусства в открытой зоне Международного терминала «Кольцово». Тогда, 18 лет назад, всё было пропитано пафосом и авиационным керосином. Концепция выставки была проста, как земная орбита: название «Иллюминаторы» резонирует с «Кольцово», а «Кольцово» резонирует с кругом, а круг — с «тондо», а «тондо» — с моей головой после мозгового штурма, как это всё подать. Визуально и концептуально мы соединили небесное с земным, а главное — открыли это аккурат под День Космонавтики. Логика была железобетонная: раз в «Кольцово» когда-то испытывали первые реактивные двигатели,

Вот ирония судьбы: военный комендант Выборга, майор Симанков Василий Васильевич, монстр органов военных сообщений ЛенВО , отправил меня, молодого лейтенанта, на станцию Житково. «Там, — сказал он, водя пальцем по карте с такой уверенностью, будто она была навигатором ГЛОНАСС, — грузится саперный батальон. Плавающие транспортеры, ПТС. Проследи, чтобы погрузка прошла по графику. Никаких самодеятельностей!» График был железобетонный. Поезд должен был прибыть на станцию назначения «Пригородная» через двое суток. Включая погрузку. Включая путь. Километров, если верить карте, было всего ничего — от силы пятьдесят, ну шестьдесят. По меркам военной логистики — это как сгонять в соседний магазин за хлебом. Проблема была только в том, что магазин этот находился в параллельной вселенной, а дорога к нему была вымощена архивным укладом русской железной дороги. Дело в том, что станция Житково (ныне благополучно почившая с миром, ибо Господь, видимо, сжалился над стрелочниками) обладала уникал

Вот ирония судьбы: из Карелии, где я привык к холоду как к родному, меня, свежеиспеченного капитана, командировали в самое сердце русской зимы — в Котлас. «Капитан, — вещал подполковник Галкин военный комендант жд участка и станции Архангельск, поправляя очки и дыша на стекла, чтобы увидеть мою молодость, — это идеальное звание. Ты уже не сопляк, чтобы лажать, но еще достаточно молод, чтобы таскать ящики с гранатами. Вперед, покорять юг Архангельской области!» Декабрь 1987 года. Погрузка трехтонного контейнера напоминала сборы в вечную мерзлоту. Грузили всё: от банок с тушенкой до стиральной машины «Фея». Контейнер шел целый месяц. Когда он прибыл, создалось впечатление, что его возили не по железной дороге, а по дну Северного Ледовитого океана. Банки полопались с таким звуком, будто салютовали моему прибытию. Холодильник, который должен был морозить, наоборот, перестал морозить от переизбытка впечатлений. А «Фея» — эта белоснежная пластиковая красавица — покрылась трещинами, как ст

Июль 2026 года встретил меня под Питером невыносимой белой ночью и запахом болотной ржавчины. Я приехал в Вырицу к Андрею Алексееву. Мы вместе выпускались из Училища ЖДВ и ВОСО в далеком 1982-м. Тогда мы клялись друг другу, что будем до конца жизни передвигать воинские эшелоны с такой скоростью и точностью, что враг даже не поймет, как его переиграли. Специальность у нас была гордая – офицер службы военных сообщений. Стратегия, логистика, стальные магистрали. Я приехал на своем авто, морально готовясь встретить человека, который за 44 года наверняка дорос до генеральских погон или, на худой конец, до начальника отделения перевозок. Мысленно я уже видел Андрея: подтянутого, с неизменным планшетом в руках, с картой железных дорог, прочерченной красными фломастерами. Вместо этого у дома стоял дядька в туфлях на босу ногу, с лицом, измазанным солидолом, и в фартуке, который больше походил на набедренную повязку сварщика. Он махал мне не кистью руки, а целой гаечной ключом. — Привет, Жо

( Ленинградская область, Волховский район ) Вот ирония судьбы: хутор у Диканьки, который по логике вещей должен был находиться где-то под Полтавой, у самого Гоголя, вдруг обнаружился в Волховском районе Ленинградской области. Не знаю, что там курили картографы, но название прижилось. Наверное, чтобы местные пьяницы в «Красном Октябре» могли с умным видом говорить: «Еду, брат, в Диканьку, к хутору, там у меня верблюд сломал ногу». Звучит. Решил я, значит, совершить культурный вояж. Недалеко от дачи, рукой подать. Погода, как назло, выдалась та самая, облачная, которую фотографы называют «молочной» и ради которой готовы продать душу. Свет мягкий, тени нежные, хоть портреты Рембрандта пиши. Я зарядил камеру, настрогал морковки для местной фауны (потому что без взятки в наше время даже к пони не подойти) и двинул. Встретил меня хозяин. Крепкий такой мужик, с лицом человека, который за свою жизнь перечистил больше навоза, чем я просмотрел роликов с котами. Я вежливо приподнял кепку, показал

Всё началось с того, что такса Лиза была маленьким щенком, а я — большим дураком. Но обо всём по порядку. Екатеринбургский двор — место суровое. Здесь даже голуби ходят с выражением лица уставших дворников, а качели скрипят так, будто обсуждают мировую политику. В этом-то дворе мы и оказались с Лизой, когда ей было от роду четыре месяца, а мне — тридцать два года жизненного опыта, который, как выяснилось, стоил ровно ноль целых ноль десятых. Мы вышли на прогулку. Лиза, существо длинное, как батон, и низкое, как табуретка, радостно обнюхивала всё, что было ниже её холки, то есть практически весь мир. Я величественно шёл за ней, чувствуя себя поводырём, укротителем и просто ответственным человеком. Завернули за угол. И тут — оно. Ротвейлер. Не просто ротвейлер, а ротвейлер величиной с небольшой джип, с челюстями, которые, казалось, могли перекусить арматуру, и с хозяйкой, находившейся на таком расстоянии, что её можно было разглядеть только в бинокль. Собака смотрела на Лизу с выражени

Девяностые годы — время великих свершений и маленьких радостей. Одной из таких радостей, по замыслу моей жены Наташи, должна была стать такса. Началось всё с визита. К нам в город приехал замначальника службы ВОСО, полковник Евкин Сергей. Важный человек, с женой Наташей ). Мы сидели у них в общежитии, пили что-то крепкое и закусывали надеждой на лучшее. И вот его Наташа, разомлевшая от спиртного и присутствия гостей, принялась хвастаться не своими, а чужими достижениями. — У соседки, — сказала она, — такса! Представляешь, Серёжа? Такая собака, которая всех любит! Она приносит большую-пребольшую радость! Полковник Евкин, видимо, тоже человек впечатлительный, на радость клюнул. И мы, окрылённые этой идеей, рванули на Птичий рынок в районе ВИЗа. Там, среди клеток с перепуганными хомяками и тоскливыми попугаями, мы нашли Её. Чёрно-подпалый щенок с лапами-лопатками и глазами, в которых уже тогда читалось: «Я съем вашу квартиру, но сначала заставлю вас полюбить меня». Это была такса-де

Служба в тылу имеет свои маленькие радости. Одна из них — внезапная командировка в Тюмень в тоскливый период, который календари стыдливо называют «конец февраля — начало апреля», а синоптики — «зима окончательно офигела». Мы с коллегой Витей Бекетовым в конце 90 х ехали проверять управление ВОСО на Обь-Иртышском бассейне, но, как выяснилось, ехали мы за просветлением. Встретил нас Игорь Юрьев. Особая порода людей, про которых я говорю «человек-лосось». Он был выпускником училища ВОСО ,примерно 84–85 года, что по восовской иерархии означало: этот человек умеет проходить любые пороги и идти против течения, даже если течение — это замерзшая бюрократия и ревизия. У него были глаза человека, знающего фарватер. — А хотите покупаться? — спросил он среди ночи, когда столбик термометра показывал глубокий минус. Мы с Витей переглянулись с выразительностью двух пингвинов, которым предложили слетать в сауну на Марс. «Нет, наверное», — пробормотал кто-то из нас, мысленно прикидывая, сколько во