Балаково-24

В тот вечер экран в зале погас на третьей минуте фильма. В темноте кто-то прыснул. Потом хихиканье пошло волной: от последнего ряда к выходу, от выхода — обратно. Включились аварийные лампы, и Марина увидела тех, ради кого её, собственно, и взяли на работу. Трое парней сидели на широком подоконнике. Девочка в красной куртке стояла у двери, пряча улыбку в рукав. А в центре, развалившись на спинке кресла, сидел Тимур Лисицын — шестнадцатилетний, худой, высокий, с острыми плечами и таким лицом, будто весь город давно ему задолжал. — Ну что, кино закончилось? — громко спросил он. Зрители — в основном школьники из младших классов и несколько мам — начали вставать. Кто-то недовольно ворчал. Старушка в первом ряду прижала к груди сумку. Марина не побежала к проектору. Она достала из кармана коробок, зажгла свечу, которую держала на случай перебоев, и поставила её на край сцены. — Нет, — ответила она Тимуру. — Кино только началось. Парень усмехнулся. — А где оно? — Вон там, — Марина кивнула на

Автобус из райцентра всегда приходил в Берёзовый Лог в половине пятого — если не застревал на размытой дороге, не ломался у моста и не решал вдруг, что пассажиров набралось слишком мало для такого дальнего рейса. В тот октябрьский день он пришёл вовремя. У остановки собрались почти все, кому было положено кого-то ждать: одна — мешок муки, другая — дочь из училища, третья — посылку с лекарствами. Но смотрели люди не на свои сумки и не на часы. Они ждали Виктора Устинова. Он уехал из посёлка четыре года назад — сначала на курсы механиков, потом на большую стройку за Волгой. Писал редко, но всякий раз коротко и уверенно: жив, работаю, скоро приеду. Его мать, Зинаида Степановна, хранила эти письма в жестяной коробке из-под печенья и каждое знала почти наизусть. А ещё в Берёзовом Логу все знали, что Виктора ждёт Надежда. Надя работала на почте, разносила газеты, пенсии и телеграммы. Она была высокой, прямой, с густой русой косой, которую заплетала каждое утро одинаково туго. В школе они с В

— Не надо мне этот жилет, Соня. Я не на Северный полюс собираюсь. Геннадий Петрович сидел на пуфе в прихожей, вытянув больную ногу, и смотрел на жену с таким упрямством, будто она заставляла его не дойти до копицентра за углом, а участвовать в марафоне. Софья Николаевна застегнула на нём молнию до середины. — Тогда и не на Северный полюс. Просто до площади и обратно. — А зачем? — Потому что врач сказал: каждый день ходить. — Врачи много чего говорят. — А ты много чего обещал. Например, что больше не будешь спорить со мной из-за каждой пуговицы. Геннадий Петрович нахмурился, пытаясь вспомнить, когда именно он такое обещал. Потом махнул рукой. — Ладно. Но если пойдёт дождь, ты сама виновата. После инсульта он стал другим. Не чужим — Софья Николаевна никогда бы так не сказала. Но словно кто-то перемешал в его памяти ящики. Старые события лежали ярко, почти на поверхности: завод, где он работал мастером, их свадьба, дочь маленькая в красных сапогах, дача, первый автомобиль. А вчерашний ден

— Ты всё ещё надеешься, что он вернётся? Аня не сразу подняла глаза от швейной машинки. В мастерской было душно: утюги шипели, за стенкой стучали молотки, на длинном столе лежали рулоны мебельной ткани. Перед ней стоял Виктор Ларин — хозяин строительного рынка на выезде из города. Его знали все. Он умел улыбаться продавщицам, договариваться с чиновниками, помогать тем, кто мог быть полезен, и очень не любил, когда ему отказывали. — Надеюсь, — ответила Аня. — Но даже если бы не надеялась, это не ваше дело. Ларин наклонился ближе. — Девочка, ты одна. Дом старый, участок хороший, документы у тебя путаные. И ребёнок скоро будет. Я же не враг. Могу помочь: оформить всё, закрыть долги, устроить тебя в нормальное место. Будешь жить спокойно. Аня посмотрела на него спокойно. — Вы забыли одну вещь, Виктор Андреевич. — Какую? — Я вас ни о чём не просила. Он улыбнулся, но глаза остались холодными. — Попросишь. Ане было двадцать четыре. Она жила в старом доме на окраине Прудска — половина дома до

— Тим, не мелькай перед камерой. Ты весь кадр портишь. Алла сказала это ровно, почти ласково. Будто просила сына не шуметь во время важного звонка. Тимофей тут же отступил к стене. В руках у него были две кружки и тряпка. Он замер так тихо, что Нина Григорьевна, стоявшая в прихожей с пакетом яблок, сначала даже не заметила внука. В гостиной горело кольцевое освещение. Перед ним крутились шестилетние двойняшки Соня и Яна — в одинаковых блестящих юбках, с лентами в волосах. Алла снимала им очередной ролик: девочки должны были распаковать коробку с детской косметикой и восторженно ахнуть в нужный момент. — Ещё раз, солнышки. Только по-настоящему удивитесь, — просила она. — У нас может быть хороший контракт. Девочки послушно визжали и хлопали в ладоши. А Тимофей стоял у стены с кружками. — Бабушка пришла, — заметил он. Нина Григорьевна наконец увидела его лицо и нахмурилась. Внуку было одиннадцать. Худой, высокий для своего возраста, с вечно спадающей на лоб светлой чёлкой. Он был похож на

В 19:12 в чате нашего переулка появилось мутное видео. Камера дрожала, голос за кадром шептал так, будто снимали не грузовик у чужого дома, а передачу про преступников. На экране двое мужчин выкатывали из фургона большую железную клетку. За решёткой мелькнула тёмная шерсть, тяжёлая лапа и круглая морда. — Это медведь? — написала кто-то. — Медведица, — тут же ответила Ирина из дома напротив. — Я в бинокль посмотрела. Через пять минут в чате уже спорили, можно ли держать такого зверя рядом с жилыми домами, кто должен звонить в администрацию и сколько метров медведь способен перепрыгнуть с места. Я добавила: — Дети одни по улице пока не ходят. Утром выясним, что там происходит. Дом за зелёной калиткой пустовал почти год. Его прежний хозяин умер зимой, наследники быстро продали участок и исчезли. Место было странное: старая кирпичная постройка, высокий сарай, заросший сад и забор, который кто-то когда-то укрепил листами железа. Теперь стало понятно зачем. Наутро новая хозяйка сама вышла к

— Мам, ты только не переживай, — сказала в трубку девятилетняя Кира. — С бабушкой всё нормально. Она просто лежит на лавочке и разговаривает с голубями. Я чуть не выронила телефон. — В каком смысле лежит? — В прямом. Но голуби не отвечают. Наверное, она на них обиделась. На заднем плане я услышала мамин голос: — Кирочка, скажи матери, что я не лежу. Я временно не встаю. Так я узнала, чем закончилась их обычная субботняя прогулка. Мама забрала Киру после бассейна. План был простой: пообедать, купить ей кроссовки к школе и пройтись по торговому центру, пока на улице лил холодный августовский дождь. Кроссовки выбрали быстро. А потом Кира увидела на верхнем этаже верёвочный парк. Под самым стеклянным куполом висели мостики, сетки, дощечки, бочки и какие-то круглые платформы, которые качались от каждого движения. Дети в касках карабкались по ним, пищали, смеялись и почему-то выглядели так, будто родители за что-то им мстят. — Ба, пойдём! — сразу попросила Кира. Мама посмотрела наверх и пока

— Не ставь чемодан у входа, пожалуйста, — сказала Ника. Егор замер с ручкой в руке. — Почему? — Потому что вчера там было свободно. Я уже запомнила три шага от коврика до кухни. Он усмехнулся. — Ты же всё равно не видишь. Ника ничего не ответила сразу. Только медленно повернула голову в его сторону. — Егор, не видеть и не спотыкаться — разные вещи. Тогда он кивнул, переставил чемодан к стене и через минуту забыл этот разговор. А через полгода поставил в их доме камеру. Они познакомились в конце февраля, у входа в диагностический центр. Город в тот год перекопали весь разом: тротуары разрыли, остановки перенесли, привычные проходы перегородили металлическими заборами. Егор приехал с отцом на обследование, оставил его в очереди и вышел на улицу, чтобы поговорить по телефону с мастером. Рядом стояла девушка в светлой куртке. В одной руке у неё была белая трость, в другой — телефон, из которого усталый женский голос повторял: — Постройте маршрут до центрального входа. Девушка сделала два ш

— Марин, только не начинай с порога, — сказал Денис в телефон. — Мама сегодня побудет у нас. Я стояла у кассы в пекарне, закрывала смену и машинально пересчитывала мелочь. За окном поливал ноябрьский дождь — не тот, что красиво стучит по стеклу, а мелкий, злой, проникающий под воротник. До дома оставалось пятнадцать минут на маршрутке, а Денис уже говорил таким тоном, будто решение принято всеми, кроме меня. — «Побудет» — это сколько? — спросила я. — Не знаю. Пока у Кати всё не уладится. — А что именно у неё должно уладиться? На том конце послышался тяжёлый выдох. — Она с Олегом поссорилась. Мама говорит, ей лучше пока не попадаться им на глаза. Я закрыла кассу, выключила свет над витриной и взяла сумку. — Денис, я не против, чтобы твоя мама сегодня не ночевала на улице. Но я против слова «пока». Оно всегда звучит как три дня, а заканчивается годами. — Марин… — Не спорь. Я скоро буду. Во двор я вошла уже в темноте. У подъезда стояла машина Дениса, фары светили в мокрый асфальт. На пасс

— Дети будут жить со мной, — сказал Роман. — И, пожалуйста, без истерик. Я уже узнавал, у меня есть права. Таисия сидела за кухонным столом и пыталась приклеить оторвавшуюся обложку к Даниной тетради по окружающему миру. Клей вытек на пальцы, бумага пошла пузырями, а сын, который утром клялся всё сделать сам, уже спал в комнате с открытым ртом и сбившимся одеялом. Она подняла глаза. — Ты чего-то не понял, Рома. Дети — не гараж. Их нельзя «оставить за собой», потому что у тебя окна во двор и новая мебель. — У меня дом больше. У Киры будет отдельная комната, у Дани — своя. Школа в десяти минутах. Я не собираюсь превращаться в человека, который видит детей два раза в месяц и привозит им шоколадку. — А я собираюсь? Роман дёрнул плечом. Он приехал не за вещами. Вещи он вывез неделю назад, когда сказал, что устал от их брака, от бесконечных разговоров про оценки, продукты, мамину операцию и то, что в ванной опять течёт кран. Тогда он говорил тихо, почти виновато. Сейчас в нём появилась стран