ИСТОРиКО

Осень 1941 года. Деревня неподалёку от Велижа, Смоленская область. Пятерых парней ведут к виселице. Один из них – совсем ещё мальчишка, с круглым детским лицом. Ему нет и семнадцати. А немецкие солдаты – весёлые. Бодрые. Они наступают, Москва вот-вот падёт. И эти пятеро – мелкая помеха. Партизаны. Или те, кого немцы посчитали партизанами. Офицер с фотоаппаратом примеривается, выбирая ракурс. Он хочет увезти снимки домой – показать невесте. Существует древний обычай, который уходит корнями ещё в римское право: если при исполнении казни что-то идёт не так – верёвка рвётся, меч ломается, огонь гаснет, – это знак свыше. Приговорённого следует отпустить. В Средневековье этот обычай соблюдали неукоснительно. В 1650 году англичанку Энн Грин повесили за детоубийство. Она провисела в петле около тридцати минут. Тело сняли и отправили врачам для анатомических занятий. И тут обнаружилось: женщина жива. Общество восприняло это как Божью волю. Энн помиловали. Она прожила ещё пятнадцать лет, вышла

Ленинградский фронт. Декабрь 1943 года. Наши позиции простреливались насквозь. Немецкий снайпер засел за броневым щитом и методично расстреливал всех, кто поднимал голову. Его не могли достать ни миномётами, ни артиллерией. Он был неуязвим. Командир знал: единственный, кто способен решить проблему, – старший сержант Ахат Ахметьянов, на счету которого к тому моменту числилось больше двухсот подтверждённых поражений. Но Ахметьянов тоже не мог его достать. Бронещит держал пули. Бронебойные – тоже. Дуэль растянулась на дни. Что он придумал – не укладывалось в голову. Впрочем, на той войне снайперские дуэли нередко решались не выстрелом, а хитростью. И чтобы понять, как именно Ахметьянов обхитрил врага, нужно сперва понять, КАК вообще воевали советские снайперы. Потому что немцы их боялись. И не без причины. К 1943 году на фронте сложилась простая закономерность: в снайперских поединках советские стрелки побеждали почти всегда. Немецкий альпийский стрелок Йозеф Оллерберг, имевший на счету 2

В июне 1938 года за ним пришли ночью. Он не успел даже попрощаться с трёхлетней дочерью – она спала в соседней комнате. Инженеру Сергею Королёву было тридцать один. Он строил ракеты. Он верил, что однажды человек полетит в космос. А его увезли на Лубянку и предъявили обвинение во вредительстве. Через восемнадцать лет этот человек запустит в небо первый искусственный спутник Земли. Но до этого момента ему предстояло пройти через ад. Арестовали его по доносу. Коллеги по Реактивному институту, сами уже сидевшие в камерах, под давлением назвали его имя. Следователи Быков и Шестаков поставили Королёва на 'конвейер' – череду непрерывных допросов без сна и еды. Почти месяц. Много лет спустя он скажет жене: – Я подписал протокол, потому что мне угрожали. Сказали – не подпишешь, погубим жену и дочь. 27 сентября 1938 года Военная коллегия Верховного суда вынесла приговор – десять лет лагерей. По 58-й статье, пункты 7 и 11: вредительство и участие в контрреволюционной организации. Человек, которы

Эта фраза кочует по фронтовым воспоминаниям: раненый механик-водитель, которому осколками перебило обе руки, зажал рычаг коробки передач зубами и вывел машину из-под огня. Легенда? Преувеличение? Или просто правда о том, каково было управлять танком Т-34? Чтобы понять, почему этот рассказ не кажется невозможным ни одному танкисту, нужно сначала узнать, что представляла собой коробка передач 'тридцатьчетвёрки'. И вот тут начинается история пострашнее любого боя. Четырёхскоростная коробка передач раннего Т-34 стала проклятием для тысяч механиков-водителей. Переключение требовало чудовищного физического усилия: от 45 до 55 килограммов на рычаг. Представьте: вы сидите в тесном отделении управления, над головой грохочет бой, а чтобы перейти с первой передачи на вторую, нужно выжать рычаг с силой, с какой поднимают мешок цемента. Стрелок-радист Пётр Кириченко вспоминал об этом прямо: 'Механик-водитель выведет рычаг в нужное положение и начинает его тянуть, а я подхватываю и тяну вместе с ним

Проигравший всегда ищет оправдания. Ни один разбитый полководец в истории не признался честно: 'Я проиграл, потому что противник оказался сильнее'. Нет. Виноваты погода, предатели, глупое начальство – кто угодно, только не сам генерал. Этим и занялся после войны Гейнц Гудериан – генерал-полковник вермахта, один из создателей немецких танковых войск. В 1950-х годах он написал обширную статью 'Опыт войны с Россией'. Документ любопытнейший. Гудериан перечисляет в нём причины поражения Германии – одну за другой, обстоятельно и подробно. Распутица. Мороз. Глупость Гитлера. Слабость союзников. Партизаны. И лишь в самом конце, буквально парой строк, упоминает кое-что ещё. Но об этом позже. Начнём с того, на что Гудериан жаловался больше всего, – с русской погоды. Подобно председателю колхоза, который оправдывает плохой урожай дождями, немецкий генерал очень много и обстоятельно рассказывает об ужасающей распутице осени 1941 года. По его описаниям, наступление на Москву превратилось в кошмар.

Январь 1945-го. Тёмная зимняя ночь, мороз. По размокшей дороге, выключив фары, движется колонна Т-34. На спине каждого сапёра и автоматчика – фонарик с зелёным фильтром. На заднем листе каждого танка – красный огонёк. Зелёные точки обозначают проходы между железобетонными ДОТами. Красные – ведут за собой следующую машину в колонне. Впереди – Мезеритцкий укреплённый район. Подземная крепость, которую немцы строили с 1930-х годов и считали неприступной. Позади – пятьсот километров наступления. А до Берлина отсюда оставалось всего семьдесят. Так что же это за крепость, которую не смогли удержать те, кто её возводил? И каким образом советские танкисты прорвались через неё в первую же ночь штурма? Чтобы понять масштаб произошедшего, нужно вернуться на десять лет назад. В 1935 году Адольф Гитлер лично приехал на инспекцию строящихся укреплений между реками Одер и Варта, на территории так называемых Любуских ворот. Местность была выбрана идеально: холмистый ландшафт, полосы смешанного леса,

Ночь. Кремль. 1949 год. За тяжёлой дубовой дверью кабинета тихо. Адъютант ждёт в коридоре, привычно поглядывая на часы. Разговор затянулся. Когда дверь наконец открылась, из неё вышел маршал Советского Союза Константин Рокоссовский. Тот самый человек, который командовал Парадом Победы, пленил фельдмаршала Паулюса, не сломался под пытками в тюрьме НКВД. Он шёл молча. Лицо его было серым. Вернувшись в Легницу, где стоял штаб Северной группы войск, маршал закрылся в своём кабинете. И не выходил оттуда двое суток. Что же сказал ему Сталин? Чтобы понять, почему один разговор мог так подействовать на человека, прошедшего войну и тюрьму, нужно вернуться на двенадцать лет назад. В августе 1937 года Рокоссовский приехал по служебным делам в Ленинград. Там его арестовали. Обвинение звучало чудовищно: связи с польской и японской разведками. Для человека, который с восемнадцати лет служил в Красной Армии и кровью доказал верность стране, это было равносильно удару ножом в спину. Его поместили в ле

Зимний вечер 18 января 1935 года. По заснеженной уральской дороге из Магнитогорска в сторону Челябинска мчится служебный автомобиль. На заднем сиденье – секретарь городского комитета партии Виссарион Ломинадзе. Ещё утром он получил телеграмму-молнию: немедленно явиться в обком. А вечером шофёр привозит его обратно – с простреленной грудью. Водитель в ужасе. Белое лицо. Трясущиеся руки. Он несёт Ломинадзе в дом, тот ещё в сознании. И даже шутит. – Какой женский выстрел, – произносит раненый. Это были одни из последних его слов. Пуля, направленная им в собственное сердце, прошла мимо – орган в момент выстрела сжался. Один шанс из ста. Но шанс не на жизнь. На продление агонии. Ночью по прямому проводу звонил Серго Орджоникидзе – ближайший друг Ломинадзе в партийной верхушке. Категорически запретил кого-либо подпускать к раненому. Обещал прислать лучших хирургов из Москвы. Но к утру в разговор вмешался глава НКВД Ягода. И настоял на немедленной операции. 19 января Виссарион Ломинадзе своим

Молодая женщина стояла посреди комнаты и прижимала к себе спящую дочь. Под широкой материнской юбкой и блузкой, намотанное вокруг тела, скрывалось красное полковое знамя с золотой бахромой. Одно неловкое движение, один случайный взгляд вниз – и расстреляют всю семью. А может, и всю деревню. Отец Анны протянул немцам корзину с яйцами. Те загоготали, ткнули пальцем в сторону ребёнка: 'Киндр, киндр!' И ушли. Только когда их шаги стихли за калиткой, Анна Горохова посмотрела вниз – не торчит ли из-под подола алая ткань. Не торчала. Но как вообще боевое знамя 477-го стрелкового полка оказалось у двадцатилетней девушки в белорусской деревне? И почему именно ей доверили хранить святыню, за утрату которой полагался трибунал? Анна Ровкова выросла в деревне Шиловичи Белыничского района Могилёвской области. Отец, Ефрем Ильич, прошёл две войны – Первую мировую и Гражданскую, – вернулся инвалидом. Дочь поступила в Могилёвский педтехникум на заочное, устроилась делопроизводителем в облисполком. Там и

Утром 27 сентября 1941 года капитан-лейтенант Богданов собрал экипажи четырёх торпедных катеров на узком пирсе бухты Мынту. Где-то совсем рядом, за мысом, грохотала канонада – немецкие корабли в очередной раз обстреливали позиции защитников полуострова Сворбе. Богданов произнёс короткое напутствие: 'Уничтожьте корабли, от огня которых гибнут наши бойцы. Или не возвращайтесь'. Никаких долгих речей. Никаких обещаний подкрепления. Четыре катера против эскадры. Чтобы понять масштаб того, на что шли эти люди, нужно представить себе расклад сил. К сентябрю 1941 года оборона на Балтике рушилась стремительно. Таллин пал. Основные силы флота отошли в Кронштадт. Защитники острова Сааремаа – около двадцати пяти тысяч бойцов – оказались в полной изоляции. Немцы бросили против них пятидесятитысячную группировку при поддержке авиации. 8 сентября началась операция 'Беовульф'. Спустя две недели непрерывных боёв защитников оттеснили на узкий полуостров Сворбе – последний клочок земли, который ещё держа