Валерий Коробов

В сарае горел свет, и Анисья, затаив дыхание, рванула дверь. У раскрытого сундука на коленях стояла чужая старуха и прижимала к груди фотографию. «Не бойся, дочка, — прошептала она. — Я не воровка. Я — память». И в этот миг за оградой послышались шаги председателя… Глава 1 Анисья не ложилась. Сидела у потухшей печи, кутаясь в платок, и слушала, как дом скрипит под порывами ветра. Одиночество, прежде привычное, как старая мозоль, вдруг сделалось невыносимым. Раньше она хотя бы могла уткнуться в работу, забыться в привычных хлопотах, а теперь каждая мысль возвращалась к старухе, которая только что стояла на пороге — сгорбленная, с палкой, с той самой куклой в памяти. «Фарфоровая кукла с отбитой рукой. Маруся с ней не расставалась». Слова Евдокии Семеновны звенели в ушах, как комариный писк, не давая покоя. Анисья вспомнила, как сама, натыкаясь в детстве на чужие игрушки, завидовала и прятала глаза. У нее никогда не было кукол — сиротское детство прошло в чужих углах. И вот теперь, когда

Стук в дверь раздался в тот час, когда Анисья уже и не ждала ничего хорошего. Аккурат перед Покровом, когда ветер с реки рвал последние листья с вишен и гнал по косогору колючую крупку не то дождя, не то снега. В избе стоял холод, хоть волков морозь, и Анисья, кутаясь в старый платок, подкладывала в печь щепу — берегла поленья на настоящие морозы. Хозяйство хирело на глазах. После того как Петра убили на финской, земля будто отвернулась от нее. Корова отошла еще прошлой зимой, куры передохли от какой-то хвори, а с огородом одной бабе и вовсе не совладать — спина не та, руки не те. Анисья перебивалась поденной работой у справных соседей да тем, что наторгует на базаре солеными огурцами. Огурцы в этом году уродились — водянистые, горькие. Покупали нехотя, морщились. Детей Бог не дал. После смерти Петра Анисья сколько-то ждала, что вот-вот заноет под сердцем, но живот так и оставался пустым и плоским, как выжатый мешок. Теперь уж и ждать нечего — годы ушли. А без детей какая баба? Так, т

Кузьма Егорыч пришёл с обыском, когда дым над избой ещё не развеялся. Он знал: если вдовы не пухнут с голоду, значит, что-то прячут. Марфа стояла у печи и чувствовала, как под половицей, в горшке, присыпанном золой, лежит мука, пахнущая хлебом и страхом. Один неверный вздох, одна дрогнувшая рука — и их всех, с детьми и больной старухой, выметут из жизни, как сор из избы. Но сдаваться она не собиралась. Глава 1 Слухи поползли по Ольховке с первыми петухами. Сначала бабы у колодца загомонили, потом старухи на завалинках зашептались. А к полудню уже вся деревня знала: у председателя Кузьмы Егорыча на мельнице случилась пропажа. Говорили разное: кто — что мешок пшеницы, кто — что три пуда, а кто и вовсе божился, будто выгребли подчистую весь запас. Последним, конечно, не верили — знали, что у Кузьмы добра хватит на три деревни. Марфа услышала новость от Гришки. Тот бегал на другой конец села к приятелю, менять ржавый гвоздь на рыболовный крючок, и вернулся возбуждённый. — Мам, там дядя Куз

Землю в Ольховке делили по справедливости. Только справедливость эта была горькая, с привкусом полыни и вдовьих слёз. Лучшие наделы отходили тем, у кого в доме были мужики, а вдовам давали самый край поля — тот, где камни из земли лезли, а колос рос жидкий, как волосы у голодающего ребёнка. Но Марфа не привыкла кланяться ни председателю, ни судьбе — и однажды морозной ночью она решила, что так больше не будет. Утро в Ольховке выдалось такое тихое, что слышно было, как в палисаднике у Дарьи осыпается иней с голых веток старой вишни. Тишина эта стояла не от мира и покоя, а от мороза, который ударил в начале ноября так, будто декабрь решил обойтись без предупреждения. У колодца, на обледенелом срубе, бабы шептались, что зима будет лютой. Кузьминична, повитуха и главная сплетница, сказала веско: «Как в тринадцатом». И все сразу замолчали, потому что про тринадцатый год в Ольховке вспоминали шёпотом — тогда вымерзли озимые, и до Рождества не дожили семеро. Но Марфе, стоявшей у своего плетня

Лидия Петровна достала из саквояжа скальпель и сказала: «Будет очень больно. Новокаина почти нет. Постарайся не кричать — если услышат соседи, конец нам всем». Антонина прижала плечи беглеца к земляному полу погреба, чувствуя, как его тело напрягается от невыносимой боли. Она знала: сейчас они обе — и она, и старый фельдшер — становятся соучастницами. Но отступить уже не могла. Потому что этот полицай когда-то спас её родного брата… Глава 1 В доме фельдшера пахло сушеными травами и карболкой. Этот запах Антонина помнила с детства — им пропахли все болезни, все страхи, все ночи, когда мать прибегала к Лидии Петровне за помощью. Тогда этот запах означал надежду. Сейчас — риск, равный смертельному. Лидия Петровна усадила гостью на стул, сама села напротив — прямая, как жердь, несмотря на годы. Свет керосиновой лампы падал на ее лицо, выхватывая глубокие морщины у рта и острые скулы. Она не предлагала чай, не суетилась, не задавала пустых вопросов. Она ждала. — Говори, — повторила она. — Б