Лана Лёсина | Рассказы

Кольцо лежало на кухонном столе, между солонкой и блюдцем с подсохшим лимоном. Обычное золотое кольцо без камней — тоненькое, с гравировкой внутри, которую уже трудно было прочитать. Татьяна положила его аккуратно, не бросила. Положила так, как кладут вещь, которая больше не принадлежит тебе, но которую ты не хочешь обидеть. Василий в тот момент стоял у окна. Он видел, как она это сделала. Видел её пальцы — длинные, чуть подрагивающие. Видел, как кольцо коснулось поверхности стола с тихим стуком. Он ничего не сказал. И она ничего не сказала. Потом Татьяна надела пальто, взяла сумку, вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Он подошёл к столу не сразу. Может, через минуту. Может, через десять. Время в такие моменты теряет свои привычные свойства — оно не течёт, а стоит, как вода в забытом стакане. Василий взял кольцо, повертел в пальцах, сунул в карман брюк. И пошёл мыть посуду. Это был март конца девяностых. Они познакомились в восемьдесят девятом. Общие друзья, общая компания, какой

Горький мёд 46 Начало Надежда вошла через несколько мгновений. Александр поднялся. Она была в простом светлом платье, без бального блеска, без украшений, но ему показалось, что он давно не видел ничего прекраснее. Не красота поразила его — нет. Скорее то, что она была здесь, живая, спокойная, чуть взволнованная его появлением. И теперь уже не опускала глаз сразу. — Надежда Андреевна, — сказал он, кланяясь. — Александр Ильич. В её голосе прозвучала радость. Тихая, сдержанная, но несомненная. Ольга Васильевна задержалась с ними недолго. Сказала, что должна распорядиться по дому, и вышла так естественно, будто никакого намерения оставить молодёжь свободнее у неё не было. Машенька сначала осталась, поговорила о последних встречах, о катке, о Никите Павловиче Армякине, которого называла «несносным болтуном» с таким видом, что Александр невольно улыбнулся. Потом она вдруг поднялась. — Я совсем забыла: мне нужно выбрать ленты к завтрашнему платью. Надя, ты ведь поможешь мне потом? Надежда вз

ГОрький мёд 45 Начало Она знала только обрывок. Один давний, случайно услышанный разговор. Одну фразу, быть может, неправильно понятую. Один отцовский гнев, который мог быть доказательством, а мог быть лишь возмущением честного человека, которого дочь коснулась грязным подозрением. Ничего больше. И оттого ей было страшно. Она открыла перед Александром дверь — а за ней оказалась темнота. И теперь он стоял перед этой темнотой один. И всё же рядом с этим страхом в Натали жила надежда. Стыдная, упрямая, почти мучительная. Он не хочет жениться на Ланской. Он сказал это сам. Не двусмысленно, не уклончиво, не из вежливости. Сказал резко, поспешно, будто одна только мысль о браке с Елизаветой Андреевной была ему неприятна. «О нет, нет, нет. Я вовсе не хочу жениться на Ланской». Эти слова Натали повторяла в памяти снова и снова. Они были для неё, как огонёк в тёмной комнате. Маленький, неверный, но всё же огонёк. Значит, не всё потеряно. Её мучило другое имя. Наденька. Натали не была слепа.

Мила узнала о том, что Нины не стало, случайно. Листала ленту новостей утром, перед работой, с чашкой остывающего кофе в руке. Короткий пост от какого-то общего знакомого из прошлой жизни. «Нина Савельева. Светлая память». И фотография — та самая Нина, только взрослая, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Мила поставила чашку на стол и почувствовала, как внутри что-то странно сжалось. Они не общались двадцать лет. Даже больше — двадцать два года. С тех пор, как Мила уехала из их маленького города после девятого класса. Мама тогда нашла работу в областном центре, собрала вещи за три дня, и Мила даже не успела нормально попрощаться. Написала Нине записку, оставила у соседки. Потом были редкие звонки с домашнего телефона, потом ещё более редкие сообщения, а потом — тишина. Обычная, ничем не примечательная тишина, которой заканчивается большинство детских дружб. Но Мила помнила всё. Помнила, как они сидели на крыше гаража за Нининым домом и ели украденную с грядки, клубнику. Как Нина уч

Мне было десять лет, когда она появилась в нашем доме. Не то чтобы я не знала заранее. Папа говорил, что у него «есть женщина», и что она «хорошая, тебе понравится». Но мне было десять. Мне не могла понравиться ни одна женщина, которая заняла бы мамино место. Мама умерла, когда мне было семь, и в мои десять лет эта рана была ещё свежая, как вчерашняя ссадина на коленке. Её звали Тамара. Она вошла в нашу квартиру в начале сентября, с двумя чемоданами и коробкой, в которой были книги. Я помню, как стояла в коридоре и смотрела на неё, а она улыбалась мне — осторожно, будто боялась спугнуть. У неё были тёмные волосы, собранные в хвост, и руки в мелких веснушках. Она присела передо мной на корточки и сказала: — Привет, Кристина. Я очень рада тебя видеть. Я ничего не ответила. Просто развернулась и ушла в свою комнату. Так начались наши с ней отношения. Тамара была тихой женщиной. Она не пыталась лезть ко мне с объятиями, не пыталась заменить маму, не пыталась покупать мою любовь игрушками.

ГОрький мёд 44 Начало Мария Григорьевна позвала Александра к себе уже позднее, когда дом начал стихать. Груня поправляла у кровати подушки, на столике стояли лекарства, стакан с водой и тонкая свеча под зелёным абажуром. От этого света лицо Марии Григорьевны казалось ещё бледнее, но глаза были живые, внимательные. Ей стало лучше за последние дни, и в этой малой прибавке сил снова появилась прежняя материнская настойчивость. — Саша, подойди, — сказала она. — Ну что же? Как съездили к Ланским? Александр сел у её кресла. — Хорошо, маменька. — “Хорошо” — это не ответ. Как приняли? — Очень любезно. — Елизавета Андреевна была рада? Он слегка помедлил. — Кажется, да. Мария Григорьевна посмотрела на него пристальнее. — Кажется? Молодой человек всегда должен понимать, рада ему барышня или нет. Особенно если барышня сама его приглашает. Александр опустил глаза. — Она была рада. — Вот теперь лучше. А родители? — Тамара Ксенофонтовна весьма мила. Внимательна. Андрей Фёдорович тоже выходил к нам.

Горький мёд 43 Начало За стёклами скользили огни, снег тускло белел под фонарями, полозья мягко шли по укатанной дороге. В доме Ланских всё было любезно, учтиво, почти ласково, но от этой любезности Александр чувствовал усталость сильнее, чем после долгой скачки. — Наталья Михайловна, — сказал он наконец, — я, пожалуй, пройдусь немного пешком. Натали тотчас повернула к нему голову. — Нет. Он удивлённо посмотрел на неё. — Почему? — Потому что мы приехали вместе и возвращаться должны вместе. — Но я никого не стесню. Карета довезёт вас до дому, а я… — Нет, — повторила она уже твёрже. — Раз уехали вместе, значит, и вернёмся вместе. Не заставляйте меня дома объяснять, куда я потеряла своего кузена. Он замолчал. Наталья постучала в стекло. — Езжай тише, — сказала она кучеру. — И выбери дальний путь. Через набережную. Карета замедлила ход. Натали откинулась на спинку сиденья, но вся была напряжена. Ей нужно было это время. Хотелось остаться с Александром наедине. Нужно было понять одно: нра

Галина Петровна сняла очки, потёрла переносицу и посмотрела в окно. За окном было то же самое, что и вчера, и позавчера, и десять лет назад — берёзы, покосившийся забор, дорога, размытая дождями. Село Осиновка, сорок два двора, из которых жилых осталось двадцать шесть. Ей было пятьдесят четыре года. Возраст, в котором женщина уже не ждёт от жизни сюрпризов. Во всяком случае, приятных. Муж ушёл двенадцать лет назад. Не к другой женщине — просто ушёл. Сказал, что задыхается, что деревня его убивает, что он не для этого родился. Уехал в город, устроился охранником в торговый центр. Первое время звонил, потом перестал. Развод оформили быстро. Галина Петровна не плакала. К тому времени плакать было уже не о чем — чувства выгорели задолго до его отъезда. Дочь Света жила в городе. Работала в банке, растила сына. Звонила по воскресеньям, говорила торопливо: «Мам, у нас всё хорошо, а у тебя как? Ну и ладно. Целую». Приезжала раз в год, на неделю. Галина Петровна не обижалась. Она понимала. У С

Горький мёд 42 Начало Андрей Фёдорович проводил молодого человека взглядом. А в это время Елизавета Андреевна, раскладывая ноты, сияла такой надеждой, что, казалось, уже слышит не музыку, а собственное будущее. Александр стоял рядом, улыбался, отвечал, склонялся над нотами. Весь вечер Александр заставлял себя быть в разговоре. Не просто присутствовать — именно быть: смотреть, отвечать, улыбаться вовремя, не выдавать ни лицом, ни голосом того страшного смятения, которое после разговора в карете всё ещё ходило в нём кругами. Елизавета Андреевна была очаровательна. Она садилась за фортепьяно, вставала, приносила ноты, смеялась, спрашивала, любит ли он романсы, просила угадать, какая пьеса ей больше к лицу, и всякий раз ждала его ответа с таким открытым волнением, что Александр чувствовал себя почти виноватым. — Вы играете с большим чувством, — сказал он после очередного романса. — Слишком большим? — тут же спросила она. — Нет. Ровно настолько, чтобы слушатель пожалел, что пьеса кончилась

Горький мёд 41 Начало Комната была светлая, нарядная, устроенная со вкусом не столько старинным, сколько новым, уверенным. Здесь чувствовались деньги Ланских: дорогие ткани, свежая мебель, хорошее стекло в люстрах, безукоризненно начищенные бронзовые подсвечники. Но рядом с этим была и некоторая старательность — желание доказать, что дом стоит не ниже тех домов, куда Ланские ещё только стремились окончательно войти. Елизавета Андреевна, не зная, чем занять гостей в первые минуты, подошла к фортепьяно. — Я вам сыграю? — спросила она. — Только не судите строго. — Мы будем судить восхищённо, — ответила Натали. — Это ещё страшнее. Лизанька села к инструменту. Она играла не блестяще, но приятно: чисто, с чувством и с тем старанием, которое выдаёт желание понравиться не всей комнате, а одному человеку. Александр сидел напротив и пытался слушать. Иногда музыка действительно пробивалась сквозь его тревогу, но потом мысль вновь возвращалась к карете. «Если это так, то мы не родные по крови…»