Звёзды без глянца

Есть темы, которые кажутся легкими на первый взгляд, а стоит копнуть чуть глубже, и понимаешь: перед тобой целый пласт общественных установок, стереотипов и невысказанных страхов. Сегодня как раз такой случай. Речь пойдет о Любови Толкалиной, актрисе, чьи публикации в соцсетях за последние пару лет превратились в настоящую арену для дискуссий. Ей 48. Она в отличной форме. Она регулярно выкладывает смелые кадры, и вот тут начинается самое интересное: одни восхищаются, другие пишут гневные комментарии так, будто актриса совершила нечто непозволительное. Меня как обозревателя, который повидал немало светских скандалов, эта история зацепила не сама по себе, а тем, что за ней стоит. Потому что дело не в фотографиях. Дело в праве женщины определенного возраста распоряжаться собственным образом. Двадцать лет жизни Толкалиной были связаны с режиссером Егором Кончаловским. Официального брака не случилось, зато случился долгий творческий тандем и дочь Мария. После расставания у актрисы были отно

Есть такая закономерность в мире искусства, которую я подметила за годы работы: дети артистов редко становятся бухгалтерами. Кулисы затягивают с младенчества, и даже если ребенок клянется себе никогда не выходить на подмостки, судьба обычно решает иначе. История актрисы Александры Флоринской - идеальная иллюстрация этого правила, и сегодня я хочу разобрать ее путь по деталям, как разбирают старинное кружево, нить за нитью. Начну с главного: Александра выросла в семье, где искусство было не хобби, а образом жизни. Ее бабушка, Елена Флоринская, в свое время сама выступала на сцене, а позже возглавляла театральную труппу. Представьте картину: маленькая девочка, которая засыпает под звуки настройки инструментов и учится ходить между декорациями. Для меня это всегда было отдельным видом воспитания, куда более насыщенным, чем обычное детство. Занятно, что при таком окружении Саша мечтала вовсе не об актерской карьере. Она грезила цирком. Согласитесь, есть определенная ирония в том, что девоч

Знаете, есть один секрет, который знает каждый искусствовед, но редко проговаривает вслух на светских раутах. Приходите вы в любую крупную галерею мира, идёте по залам от Ренессанса до девятнадцатого века, и вдруг замечаете странную закономерность. Мужчины на портретах стоят, скачут на лошадях, размахивают шпагами, руководят битвами. А женщины в основном лежат. На диванах, на подушках, среди роскошных тканей, в позах, которые больше подошли бы для дневного отдыха, чем для увековечивания в мраморе истории. Меня эта деталь зацепила ещё много лет назад, когда я впервые попала на большую ретроспективную выставку в одном европейском музее. Тогда я ещё не писала про светские рауты и красные дорожки, а просто увлечённо изучала историю искусств между репортажами о премьерах и приёмах. И вот стою я перед очередной Венерой, лежащей в изящном изгибе, а рядом висит портрет какого-то герцога, гордо восседающего на коне с мечом в руке. Контраст настолько разительный, что не заметить его просто невоз

Есть картины, на которые смотришь и сразу понимаешь: перед тобой красивый сюжет. А есть такие, за которыми прячется целая жизнь автора, его тревоги, его личная боль, аккуратно завернутая в аллегорию, чтобы никто не догадался. Именно такую историю я и хочу вам рассказать сегодня. Речь пойдет о картине "Навьюченное седло" французского живописца Пьера Сюблейра. На первый взгляд, это просто иллюстрация к басне Лафонтена. Но чем дольше я изучал биографию художника, тем яснее становилось: это не иллюстрация. Это исповедь человека, который всю жизнь боялся одного и того же. Пьер Сюблейра родился в 1699 году, и уже к тридцати годам его имя было на слуху во всей Франции. Он учился у лучших мастеров, впитывал академическую школу живописи, но при этом умел делать то, что не всем удавалось: писать с юмором. Его сюжеты не были сухими и назидательными, как у многих современников. В них чувствовалась жизнь, ирония, наблюдательность за человеческими слабостями. Аристократия того времени обожала подобн

Друзья, обычно я рассказываю вам о вечерних выходах монархов, о протоколе на государственных обедах и о том, кто первым должен войти в зал на официальном приёме. Но сегодня хочу сделать шаг в сторону и показать вам приём совсем другого рода. Приём, после которого не осталось ни этикета, ни хозяев дома, ни самого дома в прежнем виде. Речь о полотне французского художника Поля Жамена «Бренн и его часть трофеев», написанном в 1893 году. И поверьте, эта картина рассказывает о протоколе куда более жестко, чем любой светский скандал наших дней. Казалось бы, что общего между репортажем о красной ковровой дорожке и академическим полотном Салона? На самом деле, очень много. Салон парижской Академии художеств XIX века был тем же самым, чем сегодня являются светские премии и церемонии: местом, где решали, кто в моде, кто вызывает разговоры, а кто останется незамеченным. Картины выставляли, как сегодня выставляют платья на красной дорожке, и публика обсуждала их с той же жадностью, с какой мы сего

Друзья, сегодня я хочу увести вас с привычных красных дорожек в совершенно другую эпоху. Но поверьте, законы, о которых пойдет речь, работают и сегодня, просто носят более изящные наряды. Передо мной на аукционном каталоге репродукция полотна Жан-Леона Жерома, написанного примерно в 1866 году. Художник называл его просто: сцена восточного рынка. Я долго рассматривала эту картину и поняла, что перед нами не просто ориентальная зарисовка для гостиных парижских буржуа. Перед нами документ эпохи, зашифрованный языком тканей, жестов и цен. Каир второй половины девятнадцатого века. Квартал Вакалат-аль-Галла. Представьте закрытый внутренний двор под сводчатыми арками, где смешались запахи раскаленной пыли, крепкого кофе и верблюжьей шерсти. Снаружи кипит обычная городская жизнь: торговцы специями зазывают покупателей, водоносы звенят медными чашами. А здесь, за высокими стенами, время течет иначе. Я много писала о придворном этикете и знаю точно: там, где решаются судьбы, всегда есть свой про

Есть один особый вид светских мероприятий, где вместо шампанского разливают тишину. Именно на таком я оказалась на прошлой неделе, и до сих пор не могу до конца сформулировать, что именно там произошло. Формально это был вернисаж. Открытие персональной экспозиции украинского живописца Сергея Резниченко в одной из частных галерей. Но по атмосфере это больше напоминало закрытый прием, где гости стояли перед полотнами и явно не знали, как реагировать. И вот об этом феномене я хочу поговорить сегодня. О том, почему современная публика, привыкшая к красным дорожкам, ясным сюжетам и понятным знакам статуса, оказывается совершенно беспомощной перед живописью, которая отказывается что-либо объяснять. Начну с личного наблюдения, которое я делаю на светских раутах уже не первый год. Люди, привыкшие к протоколу, теряются в ситуациях, где протокола нет. На королевских приемах все понятно: кто кому кланяется, кто идет первым, какой наряд уместен. Это язык, который читается мгновенно, как титры под

Советская и постсоветская эстрада всегда казалась публике праздником: блестящие костюмы, стадионы, овации. Но за кулисами этого праздника существовала своя иерархия, жесткая, как военная субординация, только без погон. И на вершине этой пирамиды несколько десятилетий стояла одна женщина. Сегодня хочу разобрать, как устроена была эта система власти и почему одно неосторожное слово могло стереть артистку с телеэкранов на долгие годы. Я много лет наблюдаю за светской и артистической жизнью, и признаюсь честно: подобная концентрация влияния в руках одного человека встречается редко даже в мировой практике шоу-бизнеса. На Западе есть продюсерские империи, есть медиахолдинги, но там решение принимает институт. У нас же решение принимал человек. Причем принимал его исходя из личных обид, конкуренции или задетого самолюбия. Алла Борисовна Пугачева была именно таким человеком-институтом. Ее слово на редколлегиях, ее реплика в кулуарах концерта, ее короткий разговор с редактором программы — все

Иногда одна фотография способна перевернуть привычные представления о времени. На днях в моей ленте появился снимок, который я пересматривала несколько раз подряд, не веря глазам. Ухоженная женщина в нарядном платье, с аккуратной укладкой и подкрашенными губами сидит в окружении родных. Рядом - её знаменитая дочь Ирина Алфёрова и не менее известная внучка Ксения. И знаете, что удивило меня больше всего? Возраст героини снимка - 104 года. Как светский обозреватель, я привыкла разбирать образы звёзд по деталям: покрой платья, оттенок помады, осанку, взгляд. Но здесь дело не в наряде. Здесь целая философия жизни, которая читается в каждом жесте этой удивительной женщины. И мне захотелось разобраться, откуда берётся такая стать, такое достоинство и, простите за прямоту, откуда вообще берётся этот знаменитый "алфёровский" шарм, которым восхищались зрители всей страны, следившие за романтическим дуэтом Ирины и Александра Абдулова. Признаюсь честно, когда я впервые увидела этот кадр, моя проф

Есть одна история, которую я люблю рассказывать на встречах с читателями. Однажды на закрытом показе архивных полотен я услышала фразу от куратора: "Мы делаем вид, что этой темы не существовало". И тут же поймала себя на мысли - а ведь именно эта видимость и есть самое интересное. Официальная риторика прошлого века старательно обходила разговоры о теле человека как о самостоятельной художественной теме. А в мастерских живописцев в это самое время рождались работы удивительной глубины и тонкости. Сегодня хочу разобрать этот парадокс во всех деталях, потому что он говорит нам о советском искусстве больше, чем сотни искусствоведческих трактатов. Я много лет слежу за судьбами картин, которые десятилетиями пылились в фондах музеев без единого шанса попасть на выставку. И каждый раз удивляюсь одному и тому же обстоятельству. Обнажённая натура как жанр официально существовала в советской академической системе. Её преподавали в художественных училищах, её писали студенты Академии художеств, он