Алиса Нолан | История и Этикет

Она сидела на крыле самолёта. Чёрный фюзеляж, занесённый снегом. Высота четыре тысячи четыреста метров. Когда мужчина из поисковой группы перебрался через хребет и увидел её — он остолбенел. Женщина повернула голову. И спокойно спросила: "Ваня, ты, наверное, уже женился?" Ваня действительно женился. Месяц назад. Пока его первая жена ждала его на вершине Памира — он строил новую жизнь в долине. Это история Анны Гуреевой. Восемьдесят пять дней. Зима 1942 года. Горы, которые не отпускали. И люди, которые не искали. Горы в этой истории — не главный враг. 16 февраля 1942 года из Сталинабада — так тогда называли Душанбе — вылетел биплан Р-5. Маршрут: через Памир в Хорог. На борту — четверо сотрудников НКВД, пилот Василий Княжиненко и женщина с двумя детьми. Анна Гуреева летела к мужу. Другого способа добраться через Памирские горы у неё не было. Рейс был предназначен для офицеров, но её взяли — просто так получилось. Случайность, которая перевернула всё. С ней был десятилетний Саша и шестиме

Она прыгнула в яму раньше, чем успела испугаться. Не из храбрости — из инстинкта. Тело решило за неё. 29 сентября 1941 года. Киев. Урочище Бабий Яр. Дина Мстиславская-Проничева, тридцатилетняя актриса Киевского театра кукол, лежала на мёртвых людях лицом вниз, широко раскинув руки, и притворялась убитой. Снизу — тела. Сверху — темнота и голоса палачей с фонариками. Это был не подвиг. Это было что-то другое. Что-то, для чего в русском языке нет точного слова. Всего за сутки до этого Киев ещё был просто городом. Оккупированным, напуганным, притихшим — но городом. 28 сентября 1941 года на улицах появились листовки. Немцы расклеили их по всем кварталам. Текст был коротким и официальным: всем евреям Киева и окрестностей явиться 29 сентября к восьми утра на угол Мельниковской и Дохтуровской. Взять документы, деньги, ценные вещи, тёплую одежду. Кто не явится — будет расстрелян. Люди читали это и думали: эвакуация. Вывезут из города. Так бывало — перемещали, переселяли. Война есть война. Дина

Он вернулся на Родину после двадцати с лишним лет эмиграции. Дал тысячи концертов. Объехал всю страну — от шахт Донбасса до госпиталей. Получил Сталинскую премию. И при этом официально — не существовал. Газеты о нём молчали. Радио не ставило его песен. Пластинки не выходили. Журналисты говорили: «Нет сигнала». Александр Вертинский был живым человеком в живой стране — и одновременно её культурным призраком. Это не метафора. Это буквально то, что происходило. Чтобы понять, как такое возможно, нужно начать не с возвращения. Нужно начать с отъезда. В 1920 году Вертинский покинул Россию вместе с остатками армии барона Врангеля. Пароход из Севастополя. Константинополь. Потом — Румыния, Германия, Польша, Франция. Сам он объяснял это просто. В воспоминаниях он писал, что не ненавидел советскую власть, не был сторонником другого строя. «Очевидно, это была страсть к приключениям, путешествиям. Юношеская беспечность» — его собственные слова, которые при желании можно считать искренними, а при жел

Он победил лернейскую гидру. Укротил критского быка. Спустился в царство мёртвых и вернулся живым. Но один умирающий кентавр оказался опаснее всех этих чудовищ вместе взятых. И самое поразительное в этой истории — Геракл сам вложил ему в руки оружие. Начну с того, что Геракл вообще-то не должен был быть счастлив. По крайней мере, богиня Гера делала всё возможное, чтобы он таковым не был. Гера — законная супруга Зевса — ненавидела внебрачного сына мужа с такой последовательностью, что это уже граничило с профессиональным долгом. Она насылала на него чудовищ, вставляла палки в колёса, а однажды сделала кое-что похуже. Она лишила его разума. В припадке безумия, насланного богиней, Геракл убил свою первую жену и детей. Что чувствовал величайший герой, вернувшись в себя и осознав содеянное, — об этом древние источники говорят мало. Но трудно представить груз, с которым он жил после. Время шло. И однажды Геракл влюбился снова. Деянира — дочь калидонского царя Энея — была женщиной, ради котор

Её привели на пир как украшение стола. Тридцать девушек. Отборных. Красивых. Отец сам выбрал, сам привёл — в знак полной покорности перед завоевателем. Оксиарт был опытным политиком: когда удача отвернулась, он умел переметнуться вовремя. И всё же он не ожидал, что его дочь окажется не просто живым подарком, а женой. Роксане было около пятнадцати лет. Александру — двадцать девять. Он был царём Азии и Европы, человеком, перед которым пала Персидская империя. И он влюбился. Арриан пишет об этом без прикрас: «Она была прекраснейшей из женщин… Александр влюбился в нее с первого взгляда… и снизошел до женитьбы на ней». «Снизошёл» — это слово тогда звучало именно так. Приближённые Александра были в ярости. Курций Руф зафиксировал их логику: царь Азии и Европы взял в жёны девушку, которую привели на пир для увеселения. Для македонян это был позор. Варварка. Никто. Дочь перебежчика. Александр понял их недовольство. И женился всё равно. Плутарх объясняет это по-своему: брак с Роксаной сблизил

Голливуд сделал своё дело. После красивого фильма миллионы людей уверены, что знают эту историю: горстка безумно храбрых спартанцев против несметной орды, узкое ущелье, кровь, слава. Почти победа. Предатель, который всё испортил. Почти всё это — красиво упакованная неправда. Начнём с той самой сцены, которую все помнят. Ксеркс присылает послов в Спарту с требованием покориться, Леонид смотрит на них с презрением и кричит "Это Спарта!" — и послы летят в колодец. Эффектно. Только вот послов сбросили в колодец задолго до Фермопил. Ещё при отце Ксеркса — при царе Дарии. И это сделали не только спартанцы: афиняне своих персидских послов судили и казнили. Так что обе великие сцены — и спартанская, и афинская — произошли за годы до описываемых событий. Ксеркс, когда пришёл его черёд собирать армию, в Спарту и Афины послов уже не отправлял. Незачем — всем и так было понятно. Теперь о самих трёхстах. В ущелье Фермопилы вышло греческое войско численностью около шести тысяч человек. Среди них — д

Есть слово, которое вы произносите каждый раз, когда говорите о рабстве по-английски. Slave. Раб. И мало кто задумывается, откуда оно взялось. А взялось оно от слова «славянин». Не метафора. Не теория. Лингвистический факт, зафиксированный в этимологических словарях: латинское slavus, ставшее основой английского slave, восходит к этнониму «слав» — так называли народы Восточной Европы. На протяжении нескольких веков именно светловолосый и голубоглазый товар с берегов Днепра и Волги был настолько ходовым на невольничьих рынках от Багдада до Кордовы, что его наименование стало нарицательным для всех подневольных людей на земле. История любит прятать самые злые свои шутки на самом видном месте. Этот факт не вписывается в ту картину мира, где роли угнетателей и угнетённых расписаны раз и навсегда. И именно поэтому о нём почти не говорят. Но история — дама ироничная и памятливая. Она ничего не забывает. Только ждёт, пока кто-нибудь наконец решится спросить. Бизнес на людях был поставлен на ш

В один из майских дней 1571 года над Москвой поднялся дым. Не из печей — из домов. Великий город горел. А тот, кто поднёс спичку, наблюдал за этим со стороны и чувствовал что-то вроде удовлетворения. Крымский хан Девлет Гирей получил то, чего хотел. Или ему так казалось. История этого человека — не про жажду власти. Это история про обиду, которая превратилась в политику. И про то, как самая громкая победа оборачивается предвестником поражения. Девлет Гирей появился на свет в 1512 году, в семье с голубой кровью — и с соответствующими амбициями. Но путь к ханскому престолу оказался совсем не прямым. Когда власть в Крыму перешла к Сахиб Гераю, молодого Девлета буквально вымели на обочину. Темница. Годы без будущего. Запертый наследник, которому некуда было деться. Время в заключении он провёл не впустую. Выйдя на свободу, Девлет направился в Стамбул — туда, где решались судьбы. Он сумел войти в доверие к султану Сулейману Великолепному, который приходился ему родственником (точная степень

Она плакала и закрывала лицо руками. Кричала: "Пожалуйста, не надо!" Но человек, которого она любила больше всех на свете, не останавливался. Потом была больница. Несколько операций. И лицо, которое уже никогда не станет прежним. Это не сцена из фильма. Это жизнь женщины, которую в Советском Союзе называли русской Одри Хепберн. Людмила Марченко появилась на экране в конце 1950-х — и страна просто влюбилась. Воздушная, с тонкими чертами лица, с какой-то особенной нежностью во взгляде. В ней не было ничего нарочитого или театрального. Она просто была — и этого хватало, чтобы зал замирал. Звёздной её сделал фильм "Отчий дом". После него на неё обратил внимание человек, от которого в советском кино зависело буквально всё. Ивану Пырьеву было 58 лет. Он был режиссёром с именем и директором "Мосфильма" — то есть человеком, который решал, кому сниматься, а кому нет. Увидев Марченко на экране, он, по выражению из той эпохи, просто потерял голову. Пырьев нашёл её. Пообещал главную роль. Для двад

Апрель 1945 года. До конца войны — две недели. Жуков требует: «Первой ворваться в Берлин любой ценой». А командующий 1-й гвардейской танковой армией генерал Катуков отказывается выполнять приказ буквально. Не из трусости. Из расчёта. Это история о том, как один человек посреди безумия войны сохранил голову — и именно поэтому его армия дошла до Берлина, а не сгорела перед Зееловом. В 90 километрах к востоку от Берлина над заболоченной поймой Одера на 48 метров поднимались крутые обрывы — Зееловские высоты. Сначала — топкая пойма, потом — железная дорога в глубоком каньоне, потом — эти утёсы. Немцы превратили их в крепость: бетонные огневые точки, противотанковые рвы, зарытые в землю танки, густая сеть траншей и капониров. Артиллерийские позиции с низин вообще не просматривались. Советскому командованию предстояло взломать всё это. В ночь на 16 апреля 1945 года армия Катукова переправилась на правобережный плацдарм. Рано утром Жуков — в нарушение приказа Сталина — лично бросил танки впер