«Близкие чужие»

Сообщение пришло в субботу, в час дня. Валя стояла на кухне, помешивала суп. Сын Гришка строил что-то из конструктора в комнате, муж Дима читал. Обычная суббота. Телефон лежал на столе. Завибрировал. Она глянула — незнакомый номер. Взяла. «Валя, это мама. У меня новый номер. Мне нужна помощь. Я понимаю, что не заслужила просить. Но больше некому». Валя смотрела на сообщение. Поставила ложку. Выключила огонь под супом. Вышла на балкон. Мама. Нина Сергеевна Климова, пятьдесят пять лет. Кочевница. Так Валя называла её с детства — не вслух, внутри. Детство было вот каким: новый город раз в два-три года. Мама находила работу — хорошую, интересную — и они ехали. Валя меняла школы, привыкала к новым дворам, к новым людям. Потом опять. Она не жаловалась. Научилась быстро сходиться с людьми — иначе никак. Научилась не привязываться слишком. Это тоже иначе никак. В восемнадцать лет Валя поступила в институт в том городе, где они тогда жили, и осталась. Мама уехала через год. Пять лет назад. У Ва

Мурзик умер в среду, утром. Лена встала в семь, как обычно. Пошла на кухню поставить чайник. Краем глаза увидела — он лежит на своём месте, у батареи. Полосатый, рыжий с белым. Лёжа на боку, вытянув лапы. Она сначала не поняла. Позвала: «Мурзик». Он не пошевелился. Она присела рядом. Потрогала. Он был тёплый ещё — но не дышал. Семнадцать лет. Старый кот, старый, как её жизнь с мамой. Мурзик появился, когда Лене было двадцать восемь. Мама принесла его котёнком — нашла во дворе, худого, грязного. «Куда нести, не знаю. Возьму пока к себе». Потом «пока» растянулось на семнадцать лет. Кот жил у мамы. Лена и Света приходили в гости — обе гладили его, обе знали, что он любит за ушком и что боится пылесоса. Когда мама умерла — три года назад — встал вопрос про Мурзика. Света сказала: «У меня аллергия у Коли, не могу взять». Лена взяла. Это было единственное, в чём они не поспорили тогда. Во всём остальном — поспорили. Крупно. Из-за маминой дачи, из-за слов, которые были сказаны в горе и которы

Родители разводились с октября. Это значило: ужины в тишине, которая хуже крика. Папа ночует в гостиной — официально «так удобнее», на самом деле — они не могут быть в одной комнате. Разговоры по телефону, которые резко прекращаются, когда Катя входит. Катя входила и делала вид, что не замечает. Четырнадцать лет — это возраст, когда уже всё понимаешь, но ещё не знаешь, что с этим делать. Бабушка умерла год назад. Мамина мама, Елена Васильевна. Добрая, тихая, с руками, которые всегда пахли пирогами. Она болела долго и всё знала про это — поэтому написала завещание заранее, аккуратно, с нотариусом. Квартиру — Кате. Не маме, не папе. Внучке Кате, Екатерине Александровне Морозовой, четырнадцати лет. Мама тогда удивилась, но не обиделась. Сказала: «Мама всегда Катю любила больше всех». Папа кивнул. Все трое съездили к нотариусу, оформили. Квартира записана на Катю — с опекунством мамы до совершеннолетия. Про квартиру вспомнили в ноябре. Катя услышала случайно — через стену, вечером, когда р

В восемь вечера он должен был приехать. Они договорились — Андрей заедет после работы, поужинают вместе. Марина купила всё, что нужно. Приготовила. Накрыла стол — не торжественно, просто уютно: скатерть, свечи, потому что он как-то сказал, что со свечами уютнее. В восемь он не приехал. Она решила — пробка. Позвонила. Не взял. Ладно. Пробка, нет связи. Написала: «Где ты?» Прошло десять минут. Ответа нет. В восемь двадцать Марина стояла у окна. Смотрела на улицу — машины, фонари, обычный вечер. Снова позвонила. Недоступен. Что-то началось внутри. Не мысль — ощущение. Знакомое, из детства, которое она давно не чувствовала, но узнала мгновенно. Ожидание у двери. Ей восемь лет, девять, десять. Отец должен вернуться к шести. Не пришёл. Она сидит в прихожей на маленьком стуле и слушает. Каждый звук на лестнице. Ключ в замке — это или нормальный папа, или тот другой. Нужно успеть понять по звуку шагов. В восемь тридцать она позвонила ещё раз. Недоступен. Написала: «Андрей, ответь пожалуйста».

Соня переводилась в новую школу в сентябре. Ирина нервничала за неё — двенадцать лет, новый класс, дети уже со сложившимися компаниями. Боялась, что дочери будет трудно войти. Не потребовалось. На второй день дочь пришла домой оживлённая: — Мам, я познакомилась с одним мальчиком. Максим его зовут. Он мне весь день объяснял, кто есть кто в классе. Смешной такой — всё знает про всех. — Хорошо, — сказала Ирина. — Он из Самары переехал, как и мы. Вот совпадение! — Хорошо, — повторила Ирина. Про Максима дочь рассказывала часто. Ирина слушала — вполуха, как слушают про детские дела, когда параллельно думаешь о своём. Максим умный. Максим знает всех динозавров по именам. Максим живёт с папой — мама уехала в другой город. Однажды вечером Соня сказала: — Мам, а у Максима папа архитектор. Проектирует дома. — Хорошо, — сказала Ирина. — Он в Самаре работал, теперь здесь. Максим говорит, папа сначала не хотел переезжать, но потом решился. — Пауза. — Максим говорит, папа у него смешной — до сих пор

Двадцать три года она готовила для семьи. Для мужа Геннадия, для детей — сына и дочери, потом только для мужа, когда дети выросли и уехали. Готовила каждый день — не из обязанности, просто так было. Она любила готовить. Любила, как меняется запах в доме, когда на плите что-то варится. Любила, как люди едят и молчат, потому что хорошо. Геннадий ел молча. Это она принимала за похвалу. Оказывается — он просто торопился. Развод был в июле. Геннадий оказался юридически подготовленным — Валентина потом думала, что, наверное, давно готовился, пока она готовила борщ. Квартира была оформлена хитро: де-юре его родителей, де-факто их общая. Де-факто не считается. Адвокат сказал: шансы невысокие. Она сказала: ладно. Не потому что сдалась — просто сил на борьбу не было. Уехала к сестре. Та пустила на месяц. Через месяц нашла комнату в аренду — восемь тысяч, маленькая, с общей кухней в коридоре. Работа — кассиром в магазине. Двадцать тысяч. На еду хватало. На всё остальное — нет. Объявление она увид

В кабинет нотариуса они вошли втроём. Светлана — первой, как всегда. Она была старшей и привыкла идти первой. В пальто, с сумкой через плечо, с тем деловым лицом, с каким ходят на важные встречи. Игорь за ней — руки в карманах, взгляд чуть рассеянный. Лариса последней — тихая, как всегда самая тихая из троих. Нотариус Ольга Николаевна — женщина лет пятидесяти пяти, аккуратная, с очками на цепочке — встала, поздоровалась, предложила сесть. Они сели. На столе лежала папка. — Дело Соколова Михаила Андреевича, — начала Ольга Николаевна. — Скончался двадцать третьего февраля. Вы — наследники первой очереди: дочь Светлана Михайловна Ершова, сын Игорь Михайлович Соколов, дочь Лариса Михайловна Дёмина. Верно? — Верно, — сказала Светлана. — Нас интересует квартира. Адрес: улица Садовая, дом... — Я знаю адрес, — мягко перебила Ольга Николаевна. Открыла папку. Посмотрела в документы. — Квартира по адресу Садовая, семнадцать, продана три года назад. В мае двадцать второго года. Тишина. — Что значи

Первый раз Елена Сергеевна заметила синяк в октябре. На уроке — Дима сидел у окна, третья парта, и когда потянулся за упавшей ручкой, рукав куртки задрался. Синяк был большой, жёлто-лиловый, уже старый, не вчерашний. Она сделала вид, что не заметила. Первый год в школе. Двадцать девять лет, класс седьмой «А», двадцать четыре ученика. Она всё ещё не умела отделять «видела» от «должна была сделать» — между ними была пропасть, и она не знала, как её перейти. Дима Белов был тихим мальчиком. Не замкнутым — именно тихим, как бывают тихими люди, которые привыкли не занимать места. На уроках отвечал, когда спрашивали. С одноклассниками почти не разговаривал. На переменах стоял у окна или читал. Родители на собрания не приходили. В журнале была только одна запись — отец, Белов Сергей Михайлович. Мать умерла два года назад. Елена Сергеевна позвонила отцу в ноябре — плановый звонок, как всем. Он взял трубку, ответил коротко: «У него всё нормально». Голос был ровный, без интонаций. Она положила тр

В среду утром Людмила разбирала списанный фонд. Работа несрочная, нелюбимая — брать книги одну за другой, проверять карточку, ставить штамп «списано», складывать в коробки. Книги уходили в макулатуру или в пункты буккроссинга, это называлось красиво, но по сути была та же макулатура, только с претензией. Людмила работала в библиотеке двадцать три года. Сначала — читальный зал, потом — отдел комплектования, сейчас — заведующая. Тихая работа, тихая жизнь. Дочь взрослая, живёт в Питере. Муж умер шесть лет назад, не старый ещё — пятьдесят три года, инфаркт. С тех пор Людмила жила одна с кошкой Фросей и привыкла к этому так, что уже почти не замечала. Томик Ахматовой попался в середине второй коробки. Небольшой, в синей обложке, издание восемьдесят восьмого года. Таких в фонде было несколько — потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Людмила открыла машинально, чтобы проверить инвентарный номер. На форзаце было написано от руки. Мужской почерк, синяя ручка: «Люда. Это тебе. Просто так». И да

Мама умерла в сентябре. Быстро, почти внезапно — рак поджелудочной, нашли поздно. Три месяца от диагноза до конца. Аня успела приехать, успела побыть рядом, но попрощаться по-настоящему — не успела. Так бывает: думаешь, что ещё есть время сказать что-то важное, и откладываешь. А потом — поздно. Вещи разбирала в декабре. Откладывала сколько могла — это тяжело, разбирать вещи умершего человека. Каждая мелочь — история. В субботу приехала, взяла пустые коробки и начала. Документы лежали в старой коробке из-под обуви — мама всегда так хранила. Паспорт, трудовая, свидетельство о браке, свидетельство о разводе. Аня разбирала методично, откладывала в отдельную стопку. Свидетельство о рождении Ани — она достала, взглянула мельком. Имя, дата рождения. Мама, папа. Имя папы. Она перечитала. Ещё раз. В свидетельстве о рождении было написано: «Отец: Громов Сергей Иванович». Её отца звали Виктор. Виктор Александрович Соколов. Он умер, когда Ане было двенадцать лет. Аня помнила его — немного, смутно,