Закреплено
Четыре года назад тётя отказалась его забрать. Я отказала ей в свиданиях
– Мой психолог подтвердит мою адекватность. А тебя что подтвердит, кроме договора с опекой? Регина стояла у стенда с расписанием и говорила негромко, потому что мимо шли дети с мокрыми головами. Пахло хлоркой, из чаши доносился плеск и чей-то визг. Свисток я так и держала в руке, на шнурке. – Заявление я подала в понедельник, – сказала она. – Ты бы всё равно узнала. – Четыре года. – Что четыре года? – Четыре года назад тебе звонили из опеки. Первой. Как единственной родне. Она поправила ремень сумки на плече. Ей тридцать восемь, она моложе меня на восемь лет, и одета всегда так, будто вот-вот войдёт в кабинет, где решается что-то важное. – Мне тогда сказали: думайте неделю. – Регина смотрела мимо, на стеклянную дверь в раздевалку. – У Артура была операция, второй месяц лежал. Ипотека шесть лет как оформлена. Глебу было тринадцать, он вообще не понимал, что происходит. – И ты сказала «нет». – Я сказала «не сейчас». – Это одно и то же слово, Регина. Просто длиннее. Она замолчала. Из чаши
Показать еще
Свекровь шесть лет требовала чеки. На юбилее я отдала ей отчёт
– Кофе восемьсот девяносто рублей. Это что такое?
Тамара Егоровна держала чек двумя пальцами. Так берут мокрую тряпку, которую жалко выбросить, но и в руках держать противно.
– Кофе, – сказала я.
– Я вижу, что кофе! Я спрашиваю, зачем такой дорогой, когда рядом на полке стоит нормальный за сто сорок.
Первое воскресенье месяца, половина двенадцатого. На моём кухонном столе стоит коробка из-под сапог, а в коробке лежат все мои чеки за сентябрь, сложенные по датам, потому что иначе она начинает сердиться уже на пороге. Шестой год подряд.
Свекровь вынула из сумки калькулятор. Старый, с зелёными кнопками, семёрка на нём стёрлась ещё при жизни свёкра. Лежит он у неё между очками и таблетками от давления, и достаёт она его всегда первым, раньше очков.
– Садись, считаем.
И я села, потому что за все эти годы так и не придумала, как отказаться.
Сверка идёт по одному и тому же порядку, я его выучила наизусть. Сначала холодильник – она открывает дверцу и осматривает полки, будто принимает объект п
Показать еще
«Сестра обязана», – сказала мать. Я решила сама
– В четверг, в девять утра. Я тебя записала.
Мать положила телефон экраном вниз и стукнула по столешнице кольцом. Обручальным, на правой руке, она его не снимает с молодости. Этот сухой щелчок у нас в семье означает одно: вопрос закрыт, обсуждать нечего.
– Куда записала? – спросила я.
– В центр. Сдашь кровь, потом остальное. Костя ждать не может.
Брат болеет четыре года. Полтора года ездит на процедуры три раза в неделю. Мне сорок один, ему тридцать шесть, и всё это время в нашей семье есть только один больной и только один человек, который должен.
На моей кухне сидела ещё Ляля, Костина жена. Она разглядывала свои ногти и молчала так, что у меня зазвенело в ушах.
– Мам, а спросить? – сказала я. – Хотя бы для приличия.
– А что спрашивать? Ты сестра.
Вот и весь разговор. Ты сестра — значит, обязана. Дальше можно не объяснять.
Я села напротив и начала считать. Не потому что жадная. Просто когда тебя четыре года подряд ни о чём не спрашивают, ты рано или поздно берёшь калькулятор.
Лекарств
Показать еще
Муж три года твердил, что я отдыхаю. Я оставила ему детей на неделю
– Опять вчерашний?
Глеб отодвинул тарелку. Не рукой – пальцем, будто она была чужая и липкая.
Суп я варила в половине седьмого утра. Стояла у плиты и качала ногой коляску, потому что Глаша просыпалась от каждого щелчка конфорки. Так начинается у меня каждый день уже три года.
– Свежий, – сказала я. – Сегодняшний.
– Пахнет вчерашним.
Он снял часы и положил их на подоконник. Так Глеб приходил домой: часы на подоконник, телефон экраном вниз, себя в кресло. Дальше можно было не шевелиться.
Я подвинула к нему хлеб. Мирон возился под столом с машинками, Глаша сидела у меня на бедре и тянула прядь из хвоста. К вечеру хвост у меня всегда съезжал набок.
– Пыль на телевизоре видела?
– Видела.
– И?
– И у меня двое на руках.
Он усмехнулся. В этом месте разговора он усмехался всегда, потому что дальше по сценарию шла фраза, которую я слышу от него третий год подряд.
– Ксюш, ну ты чего. Ты же дома. Декрет – это по сути отдых. Мне бы такой отпуск на три года.
Я очень тихо положила ложку, чтобы не звя
Показать еще
«Машина твоя, оформим потом», а через два года он забрал ключи
– Машина твоя. Оформим потом. Отчим положил ключи на скатерть, между салатницей и блюдом с холодцом, и все за столом разом замолчали. – Валера, ну ты даёшь! – ахнула тётя Люся с другого конца стола. – А чего такого? Веронике нужнее, ей ребёнка возить, – он развёл руками и довольно сел на место. – Пусть катается, я своё уже отъездил. И я взяла эти ключи. Металл был тёплый от его кармана, и я до сих пор помню, как он лежал в ладони. Я живу с этим человеком в одной семье уже тринадцать лет. Мне было девятнадцать, когда мама вышла за него замуж, и я в ту же осень съехала в общежитие, чтобы никому не мешать. Мы с ним никогда не ругались, а просто держали дистанцию, как соседи в лифте. В тот январь маме исполнилось пятьдесят пять. Двенадцать человек, стол на всю комнату, холодец с самого утра. И вот эти ключи посреди тарелок. – Спасибо, Валерий Петрович, – сказала я. – Да брось! Машине восемь лет, чего там дарить, – он махнул рукой. – Оформим потом, когда время будет, документы никуда не убе
Показать еще
Она говорила про внутренние сроки, а закон давал двадцать дней. Я подала в суд — и получила за просрочку в три раза больше.
Валерия кивнула и вышла из офиса. На улице моросил дождь. Она стояла под козырьком и смотрела на свою разбитую «Киа», припаркованную у обочины. Передняя фара выбита, крыло смято, капот смотрел в небо. Водитель на старом «Фольксвагене» выехал на красный и впечатался в бок. Валерия тогда даже не испугалась – сработала подушка, только синяк на ключице. Испугалась она позже, когда увидела, во что превратилась машина.
Она работала ветеринаром и каждое утро ездила через полгорода в клинику. Без машины – как без рук. Пришлось арендовать подменный автомобиль. Тридцать тысяч в месяц. Взяла в долг у подруги. Надеялась, что страховая быстро всё компенсирует.
Двадцать дней она ждала. Двадцать дней – это закон. Она знала, потому что читала в интернете. На двадцать первый день позвонила в страховую. Ей ответили:
– Ваше дело ещё на рассмотрении. Подождите немного.
Она подождала. На тридцатый день позвонила снова.
– Дело у юристов. Проверяют документы.
На сороковой она поехала в офис лично. Прос
Показать еще
Сосед голосовал за тишину для всех, а сверлил с семи утра. Я включила его же правило на полную
– Регламент тишины должен действовать для всех без исключения. Кто за то, чтобы запретить любые шумные работы до девяти утра и после семи вечера? Единогласно? Прекрасно. Записываю. Аркадий Львович обвёл собрание таким взглядом, будто только что лично спас дом от катастрофы. Он стоял у доски в подъезде, в отглаженной рубашке, с папкой под мышкой, и говорил о покое и уважении к соседям так проникновенно, что бабушки с первого этажа согласно кивали. Я подняла руку последней. Работаю процедурной медсестрой, ночными сменами, и тишина днём для меня не каприз, а единственная возможность выспаться перед тем, как снова восемь часов ставить капельницы и держать за руку чужих испуганных людей. Я голосовала за этот регламент искренне. Я ему верила. – Вера, вы же понимаете, я это для нас всех затеял, – он поймал меня после собрания у почтовых ящиков. – Дом должен жить по правилам. Иначе хаос. – Понимаю, Аркадий Львович. Спасибо вам. Он приосанился, поправил папку. Председатель совета дома, гроза не
Показать еще
Ипотеку платили вместе, а квартиру он записал на себя. Тогда я записала на себя его долг
– Ипотеку мы платили вместе, тут я не спорю. Но квартира записана на меня. Значит, по закону она моя. Ты взрослая женщина, должна понимать такие вещи. Он сказал это, не поднимая глаз от тарелки, ровным голосом, каким обычно объясняют ребёнку, почему нельзя трогать горячее. За семь лет под одной крышей я выучила эту интонацию наизусть. Снисходительную. Чуть усталую от моей недогадливости. – Погоди. Мы пять лет вносили платёж пополам. У меня каждый перевод сохранён. – Переводы это переводы, Марина. А свидетельство о собственности одно, и в нём одна фамилия. Моя. Ты же не думала всерьёз, что бумажка про перевод делает тебя хозяйкой? Я поставила чайник обратно на плиту, хотя только сняла его. Руки нашли себе дело сами, потому что голове нужно было время. В окно било вечернее солнце, разложив по клеёнке тёплые квадраты, и в этом уюте его слова звучали особенно дико. – То есть я пять лет отдавала половину зарплаты в чужую квартиру. – Ну почему в чужую. Ты же здесь жила. Ела, спала, телевизор
Показать еще
Свекровь приходила когда хотела. Я пришла к ней с нотариусом
– Я подарила вам квартиру, значит, буду приходить когда захочу. Тамара Игнатьевна сказала это спокойно, стоя посреди моей кухни в половине шестого утра, в своих тапках, которые держала у нас в обувнице. На столе выстроились четыре банки с огурцами. Моя сушёная мелисса лежала в мусорном ведре вместе с чайной заваркой. Я вернулась с ночной смены в клинике два часа назад. В четыре утра мы с санитаркой вытаскивали из наркоза спаниеля, и я легла, не сняв резинку с волос. – Тамара Игнатьевна, я спала. – Так и спи. Я тихо. Я же не в спальню зашла. Она открыла шкафчик и начала переставлять мои чашки, чтобы освободить полку под банки. Брелок в виде подковы звякнул о столешницу. Этот брелок я слышала теперь по три раза в неделю, в самые разные часы. – Зачем вы выбросили траву? – Пыль это, а не трава. У тебя кот по столу ходит, а ты сено на подоконнике держишь. Тиша, услышав про себя, ушёл под стул. Я стояла у порога собственной кухни и не могла заставить себя войти. – Мы договаривались, что вы з
Показать еще
Она предложила разделить долги отца на троих, оставив машину себе
Марина произнесла это тоном, не терпящим возражений. Мы сидели в кабинете у нотариуса – я, Марина и наш младший брат Паша. Нотариус, пожилая женщина в очках, делала вид, что листает бумаги. Паша смотрел в окно. Ему было всё равно – он жил в другом городе, приехал на похороны и задержался только ради наследства.
– Марин, давай по порядку, – сказала я тихо. – Машина – такое же имущество, как квартира и дача. Папа не оставил завещания. Значит, по закону всё делится поровну.
– При чём тут закон? – Марина всплеснула руками. – Папа обещал мне машину! Ещё в прошлом году. Он сказал: «Мариша, куда тебе ездить, давай я тебе свою отдам». Я за ней и ухаживала, между прочим. Ты вон мыла её в последний раз?
Я смотрела на сестру и не узнавала её. Она всегда была резкой, но не до такой степени. Отец умер полтора месяца назад. Сердце. Мы не успели попрощаться. А теперь Марина сидела у нотариуса и деловито раздавала наследство так, как выгодно ей.
– А долг? – спросила я. – Кредит за гараж триста тыс
Показать еще
Заказчица не заплатила моему сыну за ремонт. Я заставила её заплатить за всё
– За такую работу я не то что доплачивать не собираюсь, я с вас ещё и стрясу за испорченный ремонт, – Алла Викторовна стояла посреди своего нового салона и брезгливо водила длинным ногтем по стене, будто выискивала, к чему прицепиться. Мой сын молчал. Сергей вообще не умеет повышать голос, весь в покойного отца пошёл. Только вытер ладони о рабочие штаны и сказал ровно, устало: – Работу вы принимали вчера сами. Ходили, всё трогали, хвалили. Сказали, вышло лучше, чем на картинке в журнале. – Мало ли что я вчера говорила. А сегодня вижу, что плитка в углу отходит и краска легла пятнами. Он присел на корточки, надавил ладонью на угол. Плитка держалась намертво, хоть шкаф сверху ставь. Но заказчице ровная стена была и не нужна. Ей нужен был повод. – Хотите по совести – зовите независимого человека, пусть смотрит, – сказал сын. – Вот в суде и позову. И насчитаю тебе за нервы, за сорванное открытие, за всё. Она развернулась на каблуках и ушла в подсобку, где уже расставляли зеркала и кресла.
Показать еще
загрузка
Показать ещёПравая колонка