Лида | деревенские судьбы

Сватов Анфиса встретила на крыльце и в дом не пустила. Их было двое: сваха в праздничном полушалке да Данилин дядька Лука – при галстуке, с бутылкой, завёрнутой в чистую тряпицу. Пришли по-людски, в воскресенье, к вечеру, как ходят добрые люди сватать невесту. Таня стояла за занавеской и видела всё. Как дядька Лука стянул шапку. Как сваха завела было своё, певучее, – про купца и товар, про голубя, что ищет по свету голубку. Договорить Анфиса ей не дала. – Идите, откуда пришли, – сказала она негромко. – Пока по-хорошему прошу. Дядька Лука потоптался, помял в руках шапку. – Сватья, дети ведь друг без дружки сохнут... – Нет у меня с вами сватьёв. И детей общих не будет. Она стояла на верхней ступеньке, руки сложив под грудью, и говорила ровно, будто товар в лавке отпускала. А на улице уже приставали: кто у колодца замер с вёдрами, кто вышел к своим воротам. В Оськине сватов на крыльце не держат, либо в избу зовут, либо срам на всю деревню. Анфиса выбрала срам. – Моя дочь за воровкина сына

Подсолнухи в то лето вымахали выше плетней. За огородами, до самой Гнилой балки, стояло их целое поле, и глядело оно всё в одну сторону: на восход, за балку. Отцвели, отяжелели, а глядеть так и остались, как заворожённые. Пахло нагретой ботвой, пылью и мёдом, от ферм тянуло сеном. Жара стояла такая, что куры купались в дорожной пыли, разинув клювы. Дышать в то лето Галине было отчего-то тяжело, хотя погоды стояли ясные. Дом их сделался тихий с прошлой осени, как выдали дочку Зою в райцентр и отгуляли свадьбу всем селом. С той поры в горнице будто прикрутили звук: не хлопала дверь, не пело Зоино радио, не сохли на верёвке её платья. Письма от дочки приходили весёлые, с приветами. Галина читала их Захару вслух, и он кивал, не поднимая глаз от тарелки. Захар и всегда был неговорлив, а с зимы сделался вовсе молчун. С февраля, если точно считать. В феврале он сорвался со стропил нового телятника: наледь была на подмостях. Лёг спиной на мёрзлую землю, с хорошей высоты. Возили его тогда в рай

Зима в тот год стояла лютая, из тех, что потом долго вспоминают. Снегу навалило по самые окошки. Дорогу перемело до сельсовета так, что впору верхом пробиваться. По утрам изба за ночь выстывала до инея на шляпках гвоздей. Настасья, поднявшись до свету, первым делом кидала в печь припасённые с вечера поленья. Отогревала стылое жильё. Кумша давно встала подо льдом. Замёрзла ещё в ноябре, от берега до берега, и лёд на ней намёрз за зиму толстый, синий, звонкий – хоть подводу гони. К Крещению морозы завернули такие, что птица на лету зябла, а в лесу по ночам трещали от стужи деревья. Дым из труб стоял столбом, прямой и белый, и не гнулся. НАЧАЛО - часть 1 В сочельник, как исстари велось, святили на реке воду. Мужики загодя прорубили во льду иордань – крещенскую прорубь в виде креста, – и деревня потянулась туда с бутылями да крынками за святой водицей. А кто посмелей да покрепче, тот и окунался в ледяную купель. Повыше по течению, там, где били со дна тёплые ключи и не давали льду встать н

Зима легла глухая, и Николай к их двору больше не подходил. Свекровь была права: спросила Дуня и его не стало, будто отрезало. Дров, что он наколол, хватило до Крещения, а дальше Дуня колола сама, неумело, загоняя топор вкось. А Ваня к нему бегал. НАЧАЛО - часть 1 Дуня узнала не сразу: мальчонка стал пропадать со двора – то на реку, то невесть куда, – и приходил то со свежей свистулькой, то с вырезанным из чурочки конём. На расспросы мялся, а раз проговорился: дядя Коля показал. – К нему не смей, – сказала Дуня, как говорила свекровь. И услышала в своём голосе свекровин голос, и не понравилось ей это. Ваня насупился. – Он тятю знает, – сказал мальчонка. – Он с тятей был. А не говорит. Дуня застыла с ухватом. – Я спрашивал, – сказал Ваня. – А он отвернулся. Молчит. Как ты. К весне сорок шестого стало в деревне известно: Мохов подаётся на лесоучасток, за реку, в делянку. Насовсем. Изба его стояла заколоченная, лошадь он свёл на двор к брату. Услышала Дуня об этом у колодца, от той же Фро

Бумага, что летом пустили в район на немую сироту, всю осень шла своим неспешным ходом. Настасья знала: воротится. Такие бумаги вспять не поворачивают – идут да идут, покуда не дойдут до кого надо. Осень в тот год пала рано, ещё до Покрова. Отсеяли озимые, свезли с поля последний воз, и над Овсянниковом повисло серое, набухшее небо, из которого нет-нет да и сыпала мелкая ледяная крупа. Дни стали короткие, глухие. По утрам двор седел от инея, а к вечеру над Кумшой ложился холодный туман и стоял до самой темноты. В такой-то стылый, невесёлый день и принесли повестку. НАЧАЛО - часть 1 Принёс её сам бригадир Тимофей – не по-соседски, как ходят к своим, а будто по казённой службе, с бумагой на отлёте. Постучал, вошёл, шапки на пороге не снял. – Егор, тебе в сельсовет. К председателю. – Он замялся, покосился на печь, где на приступке сидела Малаша с куклой. – По делу сироты вашей. В среду, к обеду. И Настасью, стало быть, тоже велено. Положил повестку на край стола и вышел скорым шагом, будт

Снег в тот год сошёл рано, и Дуня выгоняла телят на первую траву, когда от сельсовета через всю деревню прокатилось: Мохов пришёл. Живой. Она не поверила сразу. Из ушедших мужиков в Вязовку до весны сорок пятого не вернулся ни один, разве что безногий Тимоха, да и тот на телеге. НАЧАЛО - часть 1 Увидела она его на третий день, у сельсовета. Николай стоял на крыльце с Кузьмичом, в старой шинели, и, завидев Дуню через дорогу, снял шапку. Не подошёл. Постоял, надел обратно и повернулся к двери. Дуня прошла мимо, не остановившись, а сама успела заметить всё: что он ссутулился больше прежнего, что ступает с оттяжкой на левую ногу и что левую руку держит у полы, будто прячет. – Ишь, шапку сымает, – сказала рядом Фрося, вынырнув невесть откуда. – А глаза-то в землю. Чего бы это, а? Дуня не ответила. Дома она поставила вёдра, села на лавку и долго сидела, не разуваясь. Наутро у крыльца лежали дрова. Не то чтобы много – охапка берёзовых плах, но колотых, сухих, сложенных клеткой у самой стены,

То воскресенье, которого Настасья ждала с тёмным сердцем, пришло и обошло их двор стороной. В субботу под вечер по деревне прошёл бригадир Тимофей. Стукнул кнутовищем в ворота, сказал одно слово: покос. Трава на лугах у Кумши поспела, погода встала сухая, устоялась, и наутро всей деревне было велено выходить с косами, покуда держит солнце. А в покос из Овсянникова никто никуда не едет. Ни в район, ни к сватам, ни по своей нужде. Покос – дело короткое и жадное: упустишь сухие дни, зальёт дождём недосохшее, и корова зимой ляжет с голоду. Тут в счёт идут всякие руки, хоть бы и детские. Хозяин, у которого лишний работник в дому, на эту неделю не судьбу клянёт, а благодарит. Егор постоял у телеги, на которой собрался было везти Малашу в район, и не запряг. Кинул в неё вилы, грабли да гнёт. – После покоса свезу, – сказал он, не глядя на жену. – Пока пусть гребёт. НАЧАЛО - часть 1 Телега, что три дня грозила увезти немую со двора, поехала на луг возить копны. Настасья выдохнула. Только радост

Мороз ударил рано, и к зимнему Николе изба выстыла так, что вода в сенях бралась ледком. Дуня встала затемно, растопила печь и понесла телятам пойло, а когда вернулась, у ворот стояли сани. Прасковья снимала с них перину. – Чего одной куковать, – сказала свекровь, не здороваясь. – И тебе подмога, и мне не так тошно. Печь одна, чего две топить. Она внесла иконы, повесила в красный угол рядом с Дуниными и поглядела, чей выше. Свои оказались выше. НАЧАЛО - часть 1 С того дня в избе стало две хозяйки. Прасковья не бранилась и не корила, она просто заняла место. Тесто месила круче, ухват брала первой, за стол садилась в передний угол, где сиживал Пётр. Дуня уступала: спорить было некогда, а изба одна. Только Ваню свекровь прибрала к себе всего. Качала, кормила с ложки, звала «Петенькин», и полугодовалый потянулся к бабке, а к матери шёл разве что с мороза, за теплом. Дуня видела это и молчала. Виду не подала, что внутри заскребло. Курсы трактористок открыли в МТС по зиме, и Кузьмич сам обош

Настасья вышла до свету, когда роса ещё держала холод на лопухах у крыльца, а корова в хлеву перетаптывалась и ждала утренней дойки. Подойник за ночь выстудило. Она обхватила его ладонями, погрела о бока, пока шла через двор мимо поленницы, мимо тёмной ещё бани, к тёплому запаху хлева. Девочка стояла у поленницы. Стояла давно. Под босыми ногами натоптана была тёмная тропка в мокрой траве. Вышла ещё раньше хозяйки и стояла, не садясь, лицом к воротам, будто ждала оттуда кого-то. – Ты чего ни свет ни заря, – сказала Настасья. – Иди в избу, застудишься. Девочка смотрела и не шла. К худой груди у неё был прижат узелок серой тряпицы, и с одного боку тряпица обгорела, будто её выхватили из огня и не дали дотлеть. – Малаша. Слышишь меня. Та слышала. По глазам было видно: слышит каждое слово. Слова к ней входили ровно, а обратно не выходило ничего. Будто с той стороны дорогу засыпало намертво. Настасья постояла, махнула рукой и пошла доить. Корова ткнулась в неё тёплым боком, вздохнула по-бабь

Косить вышли по росе, и к полудню дальний луг за Вязовкой лёг едва не наполовину. Дуня шла с граблями следом за косцами. Ворошила тяжёлые от сока валки и слушала, как впереди звенят две косы – не вразнобой, как у прочих, а друг за дружкой, точно спорили. Пётр шёл первым прокосом. Через каждые пять сажен оглядывался, белый чуб из-под кепки, зубы белые. Николай не оглядывался вовсе, а прокос за ним оставался шире Петрова на ладонь. – Уморятся, – сказала возле стога Аграфена, не глядя на дочь. – Второй день так-то. Дуня перехватила грабли и промолчала. У воды сели полдничать. Пётр повалился в некошеную траву, раскинул руки и объявил, что за такую работу с него причитается песня. Николай сел поодаль на пиджак. Достал хлеб и резал его на колене, ровно, не спеша. – Дунь, – позвал Пётр из травы. – Квасу подай, а? Квас стоял у самой его головы, в бурачке. Только руку протяни. Дуня подала. Николай посмотрел на её руку с бурачком, потом на Петра и стал есть. К стогу бабы сходились по одной, с гр