Истории из жизни

Весь день мать ждала детей на свой юбилей, а вечером в кармане пиликнул телефон. Ох, милые мои, денек вчера выдался… Ветер с реки такой промозглый тянул, что, кажется, до самых косточек пробирал. Возвращалась я от Екатерины Федоровны, давление ей сбивала, иду, воротник своего плаща потертого поднимаю, а у самой душа не на месте. И ведь не погода тому виной, нет. Сердце сжалось, когда я поравнялась с домом Лидии Михайловны. Стоит она у своей калитки, платок пуховый на самые брови натянула, а сама — вся как струнка натянутая. Стоит и смотрит не отрываясь на дорогу. Глядит так, будто ждет не автобуса рейсового, а весточки самой главной, самой заветной во всей ее жизни. А я-то знаю, что никто к ней сегодня не приедет. И от этого знания холод по спине змеей ползет, похуже любого осеннего ветра. Ведь у нее вчера юбилей был. Семьдесят лет. Дата-то какая, а? Не просто день рождения, а целая жизнь за плечами. Она ко мне еще за неделю до того заходила. Не по болезни, нет. Так, для вида, мол, давление померяй, Семёновна. А я ж вижу — глаза блестят, на щеках румянец не по возрасту играет, вся светится, как медный самовар на солнце. — Ты представляешь, Семёновна, — шепчет она мне, будто тайну великую доверяет, — приедут! Оба приедут! И Витенька и Дарья! Обещали! Витенька сказал: «Мам, как бы там ни было, а на семьдесят лет твои — кровь из носу будем». И так она это сказала — «будем», — что у меня у самой сердце от радости за нее подпрыгнуло. Давно я ее такой счастливой не видела. Последние годы совсем ссутулилась, усохла будто. А тут расцвела, как ее герань на окошке. Лидия ведь у нас в деревне — человек особой судьбы. Вдовой осталась рано, в тридцать с небольшим. Мужик ее, Егор, хороший был тракторист, да сгубило его железо — придавило в поле насмерть. Осталась она одна с двумя погодками на руках. Вите — пять, Даше — четыре. Ох, и нахлебалась она горюшка. Я помню, как она на двух работах крутилась: днем — в колхозе на свекле, спины не разгибая, а ночью — сторожем на ферме. Прибежит домой, детей обмоет, каши сварит, сказку на ночь расскажет, поцелует в макушки спящие и опять бежит. Спала по три-четыре часа в сутки. Вся жизнь ее в этих детях была, как в окошке свет. Все для них, все ради них. Другие бабы ей советовали: «Лидия, да ты ж молодая еще, красивая. Выйди замуж, одной-то как?» А она только головой качала: «Не хочу, чтобы у моих детей отчим был. Я им и за маму, и за папу буду». И ведь была. Витенька у нее рос парнем толковым, смышленым. А Дашенька — вся в мать, красавица, коса до пояса, а пела так, что заслушаешься. Лидия последнюю копейку на нее тратила, возила в район в музыкальную школу. Помню, зима была лютая, морозы трещали. А она продала единственную ценность, что от матери осталась и купила Даше новые сапожки, чтобы ножки не мерзли. Сама в старых валенках перезимовала. Выросли дети, упорхнули из гнезда. Оба в город подались, выучились. Виктор инженером стал на большом заводе, Дарья замуж удачно вышла, за какого-то начальника. Лидия гордилась ими — не надышалась. Каждое письмо их, каждую весточку мне перечитывала. А письма те все реже и реже приходили, а звонки становились все короче. «Мам, дела, ты же понимаешь, круговерть». «Мамочка, прости, на выходные не получится, у нас планы». «Мам, ну что мы там в вашей деревне не видели?» Она все понимала. Всегда находила им оправдание. Устают. Жизнь в городе тяжелая. Семьи, свои заботы. А сама ждала. Каждый праздник, каждый свой день рождения она накрывала стол и ждала. Они не приезжали, и наутро она молча раздавала соседкам пироги и салаты, что так и не дождались своих едоков. И ни слова упрека, ни слезинки при людях. Только глаза становились еще глубже, еще печальнее, как осенние омуты. А в этот раз поверила. В юбилей-то святое дело приехать. Семьдесят лет — не шутка. И вот она готовилась. За две недели весь дом выскребла, занавески перестирала, накрахмалила так, что хрустели. Скатерть достала белоснежную, вышитую еще ее матерью, — только для самых дорогих гостей. Накопила с пенсии денег, съездила в район, купила всяких деликатесов городских, которых у нас ни в магазине, ни в автолавке не бывает. В день юбилея с самого утра у плиты хлопотала. Я к ней забегала утром, укол сделать — суставы у нее болят, особенно на погоду. А у нее в доме такой дух стоял — с ума сойти! Пироги с капустой и с яблоками, утка с черносливом в печи томится, холодец застывает на веранде. Стол накрыт как в сказке. Посуда праздничная, из серванта, сверкает. Рюмочки хрустальные, что только по свадьбам достают. — Ты присядь, Семёновна, чаю выпей, — суетится она. — Да какой отдых! — смеется она. — У меня будто крылья за спиной выросли! Вот-вот приедут. К обеду обещались. Я ушла, а у самой кошки на душе скребут. Не было в ее голосе той стопроцентной уверенности. Была надежда. Отчаянная, последняя надежда матери, которая готова обманываться до последнего вздоха. — А вдруг они едут, Семёновна? А я уйду. Они подъедут, а у калитки никого. Нехорошо… — Ничего страшного, в дом сами зайдут, — говорю я тихо, а у самой ком в горле. Мы постояли молча. Ветер трепал концы ее платка. Где-то далеко залаяла собака. Зажглись первые огни в окнах соседних домов. А ее дорога была пуста. Темна и пуста. Вдруг в ее кармане что-то пиликнуло. Она испуганно достала свой старенький кнопочный телефон, который дети ей подарили, чтобы «всегда была на связи». Долго щурилась, нажимая на кнопки. Я увидела на экране короткое сообщение. Она протянула телефон мне. Руки ее так дрожали, что я едва смогла его удержать. «Мамуль, с юбилеем! Прости, не получается приехать. Форс-мажор на работе. Целуем. Дарья. P.S. Витя тоже поздравляет, у него телефон сел». Всё. Коротко и ясно. Форс-мажор. Какое страшное, чужое слово. И как легко им можно перечеркнуть семьдесят лет материнской жизни. Лидия молчала. Она не плакала. Слезы, видимо, кончились давно. Она медленно повернулась, и я увидела, как в один миг она постарела еще на десять лет. Спина согнулась, плечи опустились, будто на них разом взвалили всю тяжесть этого мира. — Пойдем… Семёновна… — прошептала она едва слышно. — Угощу тебя… Пирогами… Мы вошли в ее дом. Теплый, пахнущий праздником дом, в котором праздник умер, так и не начавшись. На столе стояла нетронутая еда. Идеально сервированный стол выглядел теперь как насмешка. Как декорация к спектаклю, на который не пришел ни один зритель. Она подошла к столу, провела рукой по вышитой скатерти. И вдруг, как-то по-детски, обиженно, смахнула на пол хрустальную рюмку. Она разбилась с тонким, жалобным звоном. А потом вторую. И третью. А потом села на табуретку, обхватила голову руками и зашлась в сухом, беззвучном плаче, который страшнее любых рыданий. Она вся тряслась, и плечи ее ходили ходуном. Я не знала, что делать. Какие слова тут можно найти? Я просто села рядом, положила свою шершавую руку на ее дрожащее плечо и тоже молчала. Мы сидели в этой оглушающей тишине, которую нарушало только тиканье старых ходиков на стене да ее сдавленные всхлипы. Потом она успокоилась. Подняла на меня свое лицо, мокрое, измученное. — Я, Семёновна, не на них обижаюсь… — сказала она тихо. — Что с них взять… Жизнь такая… Я на себя. Где ж я их упустила? В какой момент они решили, что «форс-мажор» важнее матери? Что ж у них там, в груди, вместо сердца-то выросло? Калькулятор, что ли? Она встала, подошла к комоду, достала старый фотоальбом. Открыла на странице, где были две черно-белые карточки. На одной — чумазый мальчишка с рогаткой. На другой — смешная девчонка с огромными бантами. Я шла домой по темной улице, прижимая к груди этот сверток. А у самой слезы градом катились по щекам, смешиваясь с холодными каплями начавшегося дождя. И пирог этот казался мне невыносимо тяжелым, будто я несла в руках не еду, а всю невыплаканную боль и одиночество одной старой женщины. Разве ж для этого матери ночей не спят, последнее отдают, чтобы потом в свой самый главный день рождения получить смс-ку со словом «форс-мажор»? И чем лечить душу, когда самые родные люди своими же руками вырывают из нее сердце?

Баба Вера не сразу узнала его, когда ранним утром он несмело постучал в дверь её дома. — Не прогонишь, тёть Вер? — остановился у порога. — Наверно, и не признаешь… Она вглядывалась в небритое и потерянное лицо, и, не веря себе, спросила: — Гриша? Ты Гриша? Да? — Выходит, не прогонишь? Признала, тёть Вер?.. — Ой!.. Проходи, проходи Гриша. Он сидел на краешке лавки, и, уперев взгляд в стол, аккуратно и не торопясь ел, спроворенную баб Верой, яичницу. Она боялась, что сейчас закурит какую гадость, очень уж не терпела запаха табака. Но он, похоже, не собирался… — Ай, не куришь, Гриш? — Нет. На зоне простыл — тяжело болел. Доктор сказал: «Курить будешь – сдохнешь». Бросил. — Гриш. Не в укор… Чего уж, раз так вышло? Сестра моя, мамка твоя, не дождалась — похоронили без тебя. А раньше и отец твой ушёл. Мы ведь и сообщить тебе толком не знали, куда… — Куда сообщать? Из тюрьмы, да на зону, потом наоборот. Где-то догнали сообщения, да поздно… — Господи! Да что ж ты такую жизнь себе? Мать-то как убивалась?.. Надеялась. И сейчас оттуда? — Нет, тёть Вер. Уже больше года вольный. Туда больше не ходок, только и здесь судьба догоняет. Ладно, каждому своё. Заслужил — не ной. Я ведь думал, что в дом родителей зимовать вернусь, а там, знаешь, наверное, жить-то нельзя — ремонта много. Вот к тебе пришёл. Примешь на время? — Что тебе сказать, Григорий? Родной ты мне племянник, другой родни у нас с тобой не осталось. Живи на здоровье, сколько хочешь. Да и мне не так тоскливо будет. Помолчали чуть. — Тёть Вер, сводила бы ты меня как-нибудь на могилки — проведать родителей. Сам-то не найду. — Зачем «как-нибудь»? Давай, сейчас и сходим. Зима вот-вот ляжет. Засыплет — не подберёшься. На кладбище они с трудом пробрались сквозь заросли к оградке из дряхлеющего штакетника. Два креста рядышком, как бы в нежности и согласии, склонённые друг к другу. Баба Вера положила на бугорок ветки рябин с ярко-красными ягодами и оглянулась на Григория. Тот стоял, уставившись молча на кресты, на таблички на них. И вдруг увидела она, как всё заметнее и резче дрожит, уже прыгает подбородок его, и поспешно отошла. — Ты тут побудь, я к своим… Пришли домой уже под вечер. В своих укладках отыскала баба Вера, когда-то приготовленное мужу и ненадёванное им бельё. Дров на хорошую баню хватило. Не держала бы она в доме водки, да, как иначе одинокой старухе дом содержать? Дрова рубил сосед Николай. И рубил помалу, чтоб чаще ходить. Ну, и стакан с соответствующей закусью хозяйка выставляла исправно. А сейчас поставила на накрытый стол початую бутылку с некоторым опасением: каков он, племянник-то, выпивший? Но и не поставить нельзя – встреча все-таки. Да и на могилках постояли — будет как-то не по-людски. — Давай, Гришенька, ушедших родичей наших всех помянем, – повернувшись к образам, перекрестилась. Распаренный, явно утомлённый долгим днём, Григорий молча выпил. Пригубила и баба Вера, и всё осторожно поглядывала, уж больно нехороший взгляд у него заметила при встрече. Как будто замёрзло всё у него внутри — льдом и мраком пустым шибает. Может, ещё налить – оттает?.. Но неожиданно Григорий, чуть отвернувшись, сказал: — Не, тёть Верю. Не надо — хватит… Утром, встав привычно чуть свет, она старалась не шуметь, не будить Григория. Пусть отоспится. Но тот встал сразу, поплескался у рукомойника, и, взяв ведро, пошёл к колодцу. А за завтраком приятно удивил её племянник — спрашивать стал насчёт работы. Может, кто возьмёт его, пока без паспорта? Не инвалид, чтоб на ее пенсии сидеть. Да и паспорт новый получать — деньги потребуются. — Работа?.. — задумалась баба Вера. — Нет её в деревне. Но слышала в нашей лавке жалился Панкратов, фермер местный, некому трактор, да машины его чинить. Придут, копейку получат и пьют — такие ему надоели. А ты умеешь? — вопросительно глянула на Григория. — Знакомое дело. На лесоповале рычагами двигал. А как его найти, фермера твоего? — Нет, Гриша. Сначала сама поговорю с ним. Кто ты для него? В дверь без стука уверенно вошёл плечистый парень – сосед Николай: — Здасте, вам, баб Вера! Я это… увидел Григория. Я того — дровишки подколоть. Григорий повернулся к нему: — Спасибо, мы тут сами теперь справимся. — Ну-ну… – с явным разочарованием произнес. — Ладно, тогда я пойду. — Постой, Коля, — баба Вера протянула ему бутылку с остатками водки. — Спасибо, что помогал. А потом она поглядывала в окно, как ловко управлялся топором Григорий, как быстро росла поленница у сарая: «Вроде тощ и мал, а сноровист. Одеть, обуть надо — в этом замёрзнет — зима в глаза. Одёжу в нашей лавке надо посмотреть. Он, похоже, без копейки, да у меня мало наберется. Некому копить-то…» Подкатилась потихоньку зима. Наконец-то, баба Вера жила в покое и тепле: не билась со снегами, не таскала воду с колодца по полведра, не экономила дрова. Да мало ли… Григорий, хоть и поздно приходил с работы, успевал сделать по дому всю мужскую работу. При встрече, Панкратов, у которого работал её племянник, скупо похвалил его. И неожиданно сказал, глядя куда-то в сторону, что непонятно, как это он, такой-растакой хороший, а столько лет по тюрьмам? И сам предположил, что где-то его жизнь так тряханула, что вышибла много нажитой дури. Даже — вот удивление — не пьёт!.. Да только — не поздно ли? Немолод ведь. А баба Вера осмелилась, да спросила, что мол, доволен – это хорошо. А копейкой-то его не обижаешь? Панкратов отшутился, такого, мол, крутого, и обижать побоюсь. А потом серьёзно намекнул, что доволен Григорий. И правда, видно, завелась у него копейка. Съездил в районную полицию — начал хлопоты по паспорту. Кое-что из одёжи ещё прикупил — сапоги тёплые. И бабе Вере намекает, что бы брала деньги на расходы. А ей и не надо — пенсия неплохая – хватает. А он пусть подкопит — ему нужнее… Уже в конце зимы, увидела Вера в окно, как их участковый идет к её дому. Как-то напрягло это её: взволнованно зашлось сердце, и она перекрестилась на образа. — Здравствуй, тёть Вера! Не забыла еще меня? — Да, как забудешь? В соседях ведь рос, помню, Миша. — Смотрю, у тебя порядок во дворе, снег-то, как машиной почищен. Уж не деда ли себе завела? — Смейся, смейся. Что с нас взять? Только посмешить и можем. — Эх, тёть Вер! С кем же посмеяться, как не со своими? Ладно, разговор серьёзный есть до тебя. — Да ты разденься, проходи к столу, сядь. Может, чаю хоть спроворю, а дело подождёт. Мороз-то не отпускает, хоть и зима к концу. В волнении старалась Вера оттянуть «серьёзный разговор». Давно уже не ждала она ничего хорошего от неожиданных вестей. Михаил только шапку снял, прошёл к столу и присел на табурет. — Значит, Григорий Лигарёв у тебя проживает? Я ведь его едва помню, малой был, когда он первый раз сел, да больше здесь и не появлялся. Его заявление о потере паспорта пошло по инстанциям, да вот неожиданность — нашлась пропажа. — Михаил положил на стол паспорт и рядом толстый конверт. — Мы запрос по его последнему месту жительства, а оттуда паспорт. Нашёлся он у женщины — его сожительницы. Она и передала в полицию. Я тут всё ему оставляю, бумаги, бланки нужные. Разберётся, всё заполнит, и пусть в город настраивается. Надо прибытие, и прочие дела оформить, а потом здесь зарегистрироваться. И чтоб не тянул. И пусть с деньгами едет — там сборы всякие. И вот… письмо для него переслали. Ну, это полиции не касается, пусть сам разбирается. Направляясь к двери, остановился: — Честно, тёть Вер — не обижает? Уж больно биография его. Читал – ну, конченый уголовник. — Что ты, Миша?! Как на духу — не нарадуюсь! Да ты можешь и у Панкратова спросить, он ведь у него работает — и тот доволен. — Спрошу, обязательно, — серьёзно сказал Михаил. – И, если, что, мне сообщай. Сильно не надеюсь я на его исправление. Но… всякое бывает. Будь здорова, тётя Вера! Дел много, пойду. Глянула Вера паспорт Григория, а там: кроме прописки… ни женитьбы, ни деток, ничего… А конверт, на котором крупно «Григорию Лигарёву», она ощупала со всех сторон, похоже, фотографии там есть. Григорий с порога заметил необычное на столе. Не раздеваясь, повертел в руках с видимой радостью и удивлением свой паспорт, вопросительно посмотрел на бабу Веру, и, не ожидая ответа, с опаской и напряжением взял в руки конверт. — С полиции, Гриша, человек всё принёс. Ещё там про бумаги сказывал, чего и как… — и замолчала, понимая, что не слушает он её. Давно остыла еда на столе. Григорий читал, откладывал письмо, и, молча, глядел куда-то вдаль, снова брал бумагу. Баба Вера, делая вид, что хлопочет у печи, поглядывала на него. — Тёть Вер, – сказал он неожиданно. — Хочешь посмотреть? Вот, кто у меня, оказывается, есть… Она подошла к столу, где разложены фотографии. На них сняты женщина с малым ребёнком. Баба Вера переводила взгляд с одной фотографии на другую, внимательно рассматривала. — Гриша, никак, это сынок твой? Меня глаз не обманывает. Лигарёвская порода. — Она посмотрела ему в глаза и не увидела там льда: растерянность, неуверенная, чуть заметная улыбка. — Кто это? Та самая, которая от тебя ушла? — Другой не было, тёть Вер. А вот про ребёнка… не знал я — не было разговора. Выходит, у меня сынок есть? — Значит, есть, Гриша! Это тебе счастье твоё! И его, Гриша, подымать теперь надо. – она поглаживала карточку с видимой добротой, с материнской нежностью. — Разбирайся с той женщиной, чтоб мальчонке по-людски, в семье расти — с отцом и матерью. И хватит со мной молчать, Гриш. Мы с тобой теперь самая близкая родня. Не обижай — мне ведь не всё равно. — Расскажу, а ты спать перестанешь. Не просто всё… — Просто, знаешь кому?.. Пока жив человек, успевай, поворачивайся. Давай-ка, поешь пока, да потом и обдумать надо новое наше с тобой положение. И к такому делу у меня по рюмочке припасено. Весь тот долгий вечер рассказывал Григорий о многом: о том, как в последнюю отсидку, сдружившийся с ним сиделец один, дал адрес одинокой подруги своей жены. В доверительной беседе Григорий, увлёкшись, рассказал ему, что намерен быть здесь в последний раз. Надоела эта жизнь «в клеточку». Вот и получил адрес тот, но с рассказом, что выгнала та женщина мужа-пропойцу и других пьющих уж не подпускает. Списались. Григорий сообщил о себе правду и о твёрдом решении, если сладится, жить по-людски и в трезвости. И его покорили её бесхитростные рассуждения о жизни своей, о неудачном, и уже давнем замужестве. Вот на этом поняли друг друга и сошлись. Её небольшая комната в общежитии какого-то промхоза стала их семейным очагом. Впервые в своей жизни ощутил Григорий и заботу женскую, и нерастраченную любовь, которая пришла к ним обоим через время привыкания и стеснения. Работала жена в этом же промхозе и жила на небольшую зарплату фельдшера медпункта, которую ещё и задерживали. Григорий понимал, что ему, бывшему зэку, не устроиться на нормальную работу, и нашёл место подсобника в бригаде строителей-шабашников. Его работоспособность, готовность к любым делам, понравились бригаде, и ему неплохо платили. — Осмелели мы тогда оба. Поверили, что уже всё у нас несокрушимо, планы всякие… насчёт дома своего. Но вот про детей… старались не говорить. Не молоды ведь, понимаешь. А оно вон как повернулось… — Так, что ж разбрелись-то? — Думаю, обоим жизнь немало нахлопала: мне за дела мои недобрые, ей от мужа — пропойцы. Обидчивы мы оба стали — оттого и нетерпимы. Как-то поддался я на уговоры бригады, когда расчёт за работу получили и «обмывали», на что зарок дал и своей поклялся. Ладно, мол, подумал, только грамм сто. Потом ещё чуть и… очнулся в нашей комнате в общаге. Как и что — ничего не помню. А на столе бумага большая, чтобы сразу увидел: «Приду с работы, чтобы тебя тут не было». — Да, что ж она сразу так-то? Ну, хоть поговорить бы — разобраться. — Да и мне бы не в обиду тут же удариться. Может, как-то повиниться. Виноват, конечно, но ведь не алкаш. И я, что? Собачонка никудышная, да ещё и нашкодившая, что пинком под хвост и вон? И такая смертная обида взяла на всё сразу: на неё, за надежды свои несбывшиеся, да и вообще, на всю жизнь свою. И не дорога она мне стала, такая жизнь, где никому, понимаешь, никому на всём свете не нужен. Взял какую одежонку свою, паспорт поискал, не нашёл и… куда глаза глядят!.. Поотирался на рынке на другом конце города — есть-то и обиженному надо. Помогал торгашам товар подвозить-увозить, за что и подкармливали. Так лето и прошло, спать в палатках холодно стало. Надо было что-то думать, вот и стал я всё чаще деревню нашу вспоминать. Да только стыдно было таким появиться, люди пальцем показывать станут: «Явился…» А потом подумал, да, кто там остался? Родни все равно нет — я ведь и тебя не думал увидеть. — Что ж ты меня похоронил-то до срока? — Да, нет, тёть Вер! Я ведь тебя, по старой памяти, моложе представлял. Думал, уехала куда. В общем, засобирался: посмотрю дом родительский, подлажу, чем-то зарабатывать стану. Ну, не живым же в могилу от такой жизни, в которой и винить некого — сам виноват. И вот у тебя прижился — не званный… не прошенный. — Гриша, да, что ж обижаешь-то? Опять тебе говорю, одни мы с тобой с нашей родни на этом свете. По одному нам… разве хорошо будет? — Выходит, теперь не одни мы с тобой. Сынок, вот, у меня образовался, а с ним и мать его, значит, жена моя. Вот она мне пишет-то чего. Читай, баб Вер, я пока дойду до Панкратова — поговорить нужно. — Куда ты? Ночь уже на дворе? Когда Григорий вышел, нацепила баба Вера очки и за письмо. Читала, и всё поглядывала на фото, на женщину эту — и с каждой строчкой становилась она понятнее и ближе. Писала, что погорячилась тогда. Конечно, проплакала всю ночь, и решилась, да где-то надежда была, что не уйдёт, глядишь, и помиримся. Но раз пропал, что делать? «Не судьба, значит. А тут и поняла, что беременна, и забота, и радость – не одна теперь буду в целом мире. Только родила — и беда за бедой. Промхоз тот развалился, всех долой, а общагу какой-то богатик выкупил. И нас всех требует на выход. А мне, куда? С грудничком! Деньги мало-мало есть, жить можно, но, где? Сказал хозяин, что на неделе всё отключат, отопление тоже. Ходила по начальству, руками разводят — «всё по закону». И в детский дом, в малюточную группу обращалась, что б на время, пока работу да жильё. А там: отказ совсем напиши — тогда возьмём. Вот и край! И тут из милиции… и узнала, где ты живёшь. Я, Гриша, не виниться… и каяться не собираюсь. Оба виноваты. Да тут дело по-другому повернуло: сын и у меня, и у тебя. Ты должен знать и сам решить, как быть. Если тебе шибко гордость не позволит — вывернусь как-нибудь. Одна подниму. На всякий случай — имя сыну твоё дала. Будь здоров! Анна». Вера отложила письмо и вновь за карточки, и всё ближе и роднее делась ей эта женщина с простым и спокойным взглядом, и малыш, таращивший на белый свет ещё несмышлёные глазёнки. И думы, думы… о своём и далёком, отчего сжало сердце… — Почитала? – она не слышала, как вошёл Григорий. — Завтра поеду забирать их. Машину Панкратов даёт. Ты… того… не против? — Да, ладно, тебе, Гриша. А то не понимаешь? Старухи, что за детьми присматривают, как от веку положено, живут долго. А я, Гриша, при вас хочу много лет еще прожить. Потому как должно у вас ладом пойти, и меня не обидите. Давай с утра — в час добрый и вези… домой вези. Долго не спалось бабе Вере в ту ночь. Планировала, что надо уже рассаду сажать, семян нет, по товаркам придётся прикупить, потому как задаром нельзя, примета — надо купить за десять копеек. А весной снимет Григорий заборчик и трактором запашет огород, уже лет семь не паханый. Семья есть попросит — как без своего-то? Потихоньку забылась сном… и опять, как бывало с ней всё чаще последнее время, привиделся сон тот, как она, совсем молодая, качает зыбку пустую. Но сейчас она твёрдо знала, что больше не пустит в этот сон печаль и боль своей далёкой утраты, от которой просыпалась в слезах и тоске. А она все качала и качала, и всё пыталась вспомнить песенку-колыбельку… «Баю-баюшки… баю…» И слезы… опять слезы глаза застилают… Но были это уже слезы радости ее сердечной и полного душевного спокойствия… Автор: Валерий Слюньков Ред. А. Бор

Странная женщина у подъезда шепнула: «Не выходи завтра первой» — я послушалась и сэкономила пятнадцать миллионов Татьяна остановилась у двери, перехватывая тяжелые пакеты из элитного супермаркета. Плечо ныло. В пакетах звякнуло стекло — бутылка дорогого красного, которое любил Кирилл. Сам Кирилл встречать ее не вышел, хотя она написала, что подъезжает. «Занят проектом», — привычно оправдала его Татьяна, нащупывая магнитный ключ. Ей было сорок два. У нее был свой логистический центр, штат из пятидесяти человек и муж, который был младше на восемь лет. Кирилл называл себя «стартапером в поиске ниши». Татьяна называла это «творческим поиском» и молча оплачивала счета. — Женщина, угостите хлебушком? Татьяна вздрогнула. Из сумерек у лавочки вынырнула фигура. Мария Ильинична, местная достопримечательность. Вроде не бродяга, но вечно в каких-то нелепых пальто с чужого плеча. Соседи говорили — деменция. — Хлеба нет, — Татьяна поставила пакеты на грязный асфальт. — Вот, возьмите булочки с корицей. И йогурт. Она протянула продукты. Старуха приняла их не глядя. Ее цепкие, неожиданно ясные глаза впились в лицо Татьяны. — Добрая ты, — проскрипела она. — Только глухая. — В смысле? — Татьяна напряглась. Хотелось быстрее домой, в тепло. Старуха подошла вплотную. От нее пахло не старостью, а сырой землей и мятными каплями. — Слушай, что скажу. Завтра утром не выходи из дома первой. — Что? — Муж твой пусть выйдет. А ты замешкайся. Сделай вид, что ушла, а сама за дверью стой. И слушай. — Вы бредите? — Татьяна взялась за ручку тяжелой двери. — Не выходи первой, — настойчиво повторила Мария Ильинична, хватая ее за рукав. — Иначе в одних тапочках на улице останешься. Как я когда-то. Татьяна вырвала руку и скрылась в подъезде. Сердце колотилось где-то в горле. «Весна, обострение у психов», — подумала она, вызывая лифт. Но холодок по спине пробежал. Дома было душно. Кирилл сидел на кухне, уткнувшись в ноутбук. На плите ничего не варилось, в раковине гора посуды с завтрака. — О, Танюш, привет, — он даже не повернул головы. — Ты сегодня поздно. А я тут с инвесторами переписываюсь. Дело на миллион. Татьяна молча начала разбирать пакеты. — Устала? — он наконец оторвался от экрана, подошел, обнял за талию. Руки у него были теплые, ухоженные. — Ничего, скоро мой проект выстрелит, будешь дома сидеть, отдыхать. На Мальдивы полетим. — На Мальдивы… — эхом отозвалась она. Взгляд упал на папку с документами на краю стола. «Генеральная доверенность». Они оформили ее месяц назад — Татьяна улетала в командировку, а нужно было срочно переоформлять землю под новый склад. Срок действия — три года. — Ты почему доверенность не убрал в сейф? — спросила она. Кирилл на секунду замер. Едва заметно, но Татьяна, которая пятнадцать лет вела переговоры с жесткими мужиками-перевозчиками, это считала. — Да так, копию делал для банка, — он небрежно бросил папку в ящик. — Забыл убрать. Давай ужинать? Я такой голодный. Весь вечер Татьяна не могла отделаться от липкого чувства тревоги. Слова старухи «в одних тапочках останешься» крутились в голове. Она смотрела, как Кирилл с аппетитом ест стейк, который она пожарила, как он смеется над комедией по телевизору. Родной, домашний. «Я схожу с ума, — решила она перед сном. — Слушаю бредни выживших из ума старух и подозреваю собственного мужа». Но будильник она переставила на полчаса раньше. Утро выдалось серым. Кирилл еще спал, раскинувшись на полкровати. Татьяна оделась, стараясь не шуметь. Выпила кофе, глядя в окно на пустую детскую площадку. — Ты уже уходишь? — сонный голос мужа. — Да, совещание перенесли. Спи, — она поцеловала его в щеку. Щетина кольнула губы. В прихожей она надела плащ, взяла ключи. Громко крикнула: — Я убежала! Буду поздно! Хлопнула входной дверью. Но не вышла. Осталась стоять в прихожей, прижавшись спиной к стене. Внутри все сжалось от собственной глупости. Стоять в собственном доме, как вор… Минута. Две. Тишина давила на уши. Слышно было, как гудит холодильник на кухне. «Дура», — подумала Татьяна и потянулась к ручке двери, чтобы выйти по-настоящему. И тут скрипнула кровать в спальне. Шаги были быстрыми, совершенно не сонными. Кирилл вышел в коридор. Татьяна задержала дыхание. Он прошел в метре от нее, не заметив в полумраке прихожей — она стояла за вешалкой с шубами. Он набрал номер. — Алло, Иришка? — голос мужа изменился. Исчезли мягкие, заискивающие нотки. Появился жесткий, деловитый тон. — Всё, ушла мымра. Давай, запускай процесс. Татьяна закусила губу так, что почувствовала вкус железа. — Да, доверенность у меня, — Кирилл ходил по гостиной, его голос то приближался, то удалялся. — Риэлтор готов? Точно сегодня задаток дадут? Слушай, мне плевать, что цена занижена. Мне нужен кэш до вечера, пока она не вернулась. Забираем пять миллионов аванса, подписываем предварительный, и валим. Остальное они пусть потом через суд с нее трясут, когда мы уже будем в Таиланде. Он засмеялся. — Да не бойся ты. Она тупая, верит мне как собачка. Вчера документы на столе увидела — даже не чухнула. Всё, жду тебя через двадцать минут. Бери паспорт, будешь свидетелем. Люблю тебя, крошка. Скоро заживем по-человечески. Он отключился и пошел в душ, напевая. Татьяна медленно сползла по стене. Ноги не держали. В голове было пусто и звонко, как в пустом ангаре. Три года. Три года она спала с ним, строила планы, лечила его зубы в лучшей клинике, знакомила с партнерами. А он называл её «мымрой» и планировал кинуть на квартиру, которую она купила еще до брака. Шум воды в ванной привел её в чувство. Слезы так и не потекли. Вместо них пришла холодная, расчетливая злость. Та самая, которая помогала ей выживать в бизнесе. Татьяна бесшумно сняла туфли. Прошла в гостиную. Нашла его телефон — он бросил его на диване. Пароль она знала — год своего рождения. Кирилл думал, это романтично. Она открыла переписку с «Иришкой». Фотографии билетов на Пхукет на завтрашнее утро. Сканы её паспорта. Переписка с «черным риэлтором» о срочном займе под залог квартиры с передачей права собственности. Схема была простой и грубой: взять деньги у бандитов под залог её жилья по генеральной доверенности и исчезнуть. А к ней завтра пришли бы крепкие ребята выселять из квартиры. Татьяна переслала все скрины себе. Положила телефон на место. Затем достала свой мобильный и набрала номер начальника службы безопасности своей фирмы. — Виктор? Срочно ко мне домой. С ребятами. И полицию вызывай. У нас тут попытка мошенничества в особо крупном размере. Да, дверь открыта. Когда Кирилл вышел из душа, напевая, в квартире его ждали не любовница и риэлтор. В кресле сидела Татьяна, листая журнал. У двери стояли двое мрачных сотрудников её охраны. — Т-таня? — полотенце едва не упало с его бедер. — Ты же… на совещании. — Совещание здесь, милый, — она подняла на него глаза. В них не было ни любви, ни боли. Только усталость. — Расскажи мне про Таиланд. И про «тупую мымру». — Ты не так поняла! — он метнулся к ней, но охранник молча преградил путь тяжелой рукой. — Это шутка! Это розыгрыш! — Розыгрыш квартиры? — Татьяна кивнула на распечатанные скрины переписки, лежащие на столе. — Виктор, проследите, чтобы он оделся. А потом сдайте его наряду. Заявление я уже пишу. Через десять минут в дверь позвонили. Кирилл, уже одетый, бледный и трясущийся, сидел на стуле под присмотром охраны. Татьяна открыла. На пороге стояла молодая девица с ярко накрашенными губами и парень с кожаной папкой. — Ой, а Кирилл дома? — щебетала девица, пытаясь заглянуть через плечо Татьяны. — Мы по поводу… — По поводу отъезда? — Татьяна широко распахнула дверь. — Проходите. Вас уже заждались. Увидев полицейскую форму в прихожей, «риэлтор» попытался рвануть к лифту, но его перехватили на лестничной клетке. Развод и следствие заняли полгода. Кирилл, которого на самом деле звали совсем иначе, оказался профессионалом. На его счету было три эпизода в других городах. Схема всегда одна: влюбить в себя успешную женщину постарше, получить доступ к документам и исчезнуть с деньгами. Квартиру удалось спасти только потому, что сделку не успели провести. Доверенность Татьяна аннулировала в тот же день. Однажды вечером, возвращаясь с работы, Татьяна снова увидела Марию Ильиничну. Старуха сидела на той же лавочке, греясь на весеннем солнце. Татьяна подошла, села рядом. Достала из сумки конверт. — Возьмите. Здесь немного… на лекарства, на еду. Старуха покосилась на конверт, но не взяла. — Не надо денег, дочка. Не ради денег я говорила. — Откуда вы знали? — тихо спросила Татьяна. — Вы правда… видите? Мария Ильинична хрипло рассмеялась. — Что вижу? Будущее? Нет, милая. Я вижу настоящее. Я же тут сижу целыми днями, как мебель. Никто на бабку внимания не обращает. А твой… он же глупый. Выйдет на балкон курить и треплется по телефону. «Скоро эту дуру обую», «потерпи, малышка». Он думал, он король жизни, а я — так, мусор придорожный. А мусор тоже уши имеет. Татьяна замерла. Все оказалось так просто. Никакой мистики. Просто внимательность. И равнодушие Кирилла к людям, которых он считал ниже себя. — Спасибо вам, — Татьяна все же положила конверт ей на колени. — Купите себе пальто. Пожалуйста. — Ладно, — кивнула старуха. — А ты, девка, зла не держи. И на других мужиков не волчись. Просто в следующий раз… — Знаю, — перебила Татьяна, впервые за полгода искренне улыбнувшись. — Смотреть, не считает ли он других людей мусором. Она встала и пошла к подъезду. Походка у нее стала легкой. Дома ее ждал пустой холодильник, тишина и свобода. И это было лучшее, что случалось с ней за последние три года.

Беременность Натальи объединила всех сплетниц деревни: — Ни стыда, ни совести! Пузо на нос лезет, а она ходит улыбается! Да мне бы людям в глаза стыдно смотреть было, — рассуждала бабка Марья. — Времена нынче, без это, безнравственнеческие! – сумничала Екатерина Тимофеевна. — От кого понесла-то? – закидывая в рот семечку, поинтересовалась Никифоровна. — Знамо от кого. Помните, церковь строили мужики из города? Вооот там один зодчий был чёрноволосый такой, симпотишныыый. Она с ним-то и спуталась. Женатым оказался. Уехал и всё! – махнула рукой бабка Марья. — Паспорт в таких случаях надо проверять! – выдала Никифоровна. — Чего, сороки? Кудахчете всё! – прервал сплетниц дед Прокопий. — Кудахчут куры! А у нас светские беседы! – поправила деда Екатерина Тимофеевна. — Пока ты беседы ведёшь, обсуждая чужую личную жизнь, твоя наседка по огороду шлындает! – ткнул пальцем Прокопий в сторону Тимофеевны. — Ах, она сатана такая! Растудыть её в коромысло! Я вот щас ей задам! – Катерина рванула домой. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то верил, что все у нее наладится. — Доченька, тебе тридцать лет. Мужа нет, да и вряд ли появится. Рожай, хоть ребёночек будет, — благословил Наталью отец. — Вырастим. Чай не война сейчас, — поддержала мать. Родился Колька с клеймом позора. Незаконнорожденный, безотцовщина. Наталья же свое материнство несла с гордо поднятой головой. Мальчику дали отчество деда. В графе «отец» свидетельства о рождении – прочерк, словно шрам от ампутации одного из начал человека. Кольке было одиннадцать лет, когда померла его бабушка. Дед не смог пережить такой утраты и ровно через год ушел вслед за супругой. Коля с малолетства был неласковым, немногословным, а теперь и вовсе замкнулся. Мать, глядя, как сын тоскует по любимому деду, готова была всю его боль принять: «Господи, лучше мне испытания пошли, только дитя от страданий освободи», — молилась она. Андрей Иванович Кольке не только отца заменил, но и самым лучшим другом был для него. Мать не находила внешнего сходства мальчика с отрёкшимся от него отцом, только талант его и передался сыну. Соседским девчонкам из старых ящиков домики для кукол мастерил, деду строить помогал и сарай и баню. — Из него первоклассный зодчий выйдет! Дар у него от Бога! – говорил дед, вознося кверху палец. Мать порой чувство вины охватывало, что без отца Колька растёт, думала, поэтому он её и не любит. — Сыночек мой, — пыталась Наталья обнять сына. — Мать, ну ты чего? Ну не надо, – сопротивлялся тот. Учился Колька плохо, еле до троек дотягивал по всем предметам, кроме физкультуры и рисования. — Не знаю, Наталья Андреевна, что с него вырастет, — жаловалась классная руководительница, — совсем учиться не желает. Какой институт его примет с такими-то отметками? Сочинение писали на тему «Моя любимая книга», а он несколько анекдотов написал! Полюбуйтесь! – учительница протянула тетрадку. — В армии отслужит, а там видно будет. В деревне рабочие руки всегда нужны, — защищала мать сына. За провинности Колю никогда не ругала, одно твердила: «Всегда, сынок, человеком оставайся, в любой жизненной ситуации». Любила она его вопреки всему, а не за что-то, да и разве могла она иначе? Когда Николая в армию призвали, провожали всей деревней, два дня гуляли. — Служи, так, чтоб героем вернулся! – орал пьяный дед Прокопий, тряся кулаком перед Колькиным носом. Возле военкомата, перед самой отправкой призывников на службу, мать расплакалась: — Сыночек, родненький, ты прости меня. — Береги себя, мамочка, пиши мне, хоть ерунду всякую: про корову нашу, про сплетни деревенские, только пиши, — и с такой нежностью обнял мать, будто навсегда прощались. Мать исправно высылала письма, чуть ли не каждый день, как сын просил, про корову, про сплетни деревенские, про то, как пусто в доме без него, что скучает она, как обнять его скорей желает. И всё наставляла неизменно: «Сыночек, милый, оставайся человеком в любой жизненной ситуации». Из Колькиных писем мать узнавала про его военную службу, про новых товарищей. Радовалась, что у сына появился замечательный друг Вячеслав: «Мам, он мне как брат!» В одном письме Коля вспоминал, как мать погладила его, пятилетнего, по щеке, а он, сморщившись, фыркнул: «Руки у тебя шершавые!» «Ты прости меня, мать! Я знаю, ты не обиделась тогда, только рассмеялась: «Да с чего, сынок, им шелковистыми-то быть? И огород, и хозяйство, все этими руками делаю.» Мамочка, милая, если бы ты знала, как скучаю по рукам твоим! Добрым, ласковым. Пусть хоть в кровь моё лицо твои ладошки натруженные исцарапают, только прижаться бы к ним щекой. Как хочу обнять тебя, родная. Береги себя». Это письмо было последним. Известие о героической гибели сына чёрной птицей залетело в Натальин дом. «..раненый Николай Андреевич Елков, обвязавшись гранатами, бросился в самую гущу нападавших бандитов и подорвался вместе с ними», — мать прижалась губами к фотографии в черной рамочке, напечатанной в районной газете, — «За мужество и героизм представлен к званию Героя России (посмертно)», — так заканчивалось описание подвига ее сына. — Ох, Натальюшка, горе-то какое, — соболезновали жители деревни. А она принимала сострадания, как материнство своё, опозоренное незаконнорожденностью сына, как смерть родителей, как всё в этой жизни, с благодарностью. Никогда ни на что не жаловавшаяся она и сейчас не сетовала. При людях не кричала, не истерила, только слёзы с опухших глаз платком вытирала. Постарела в одночасье. Гроб не открывали. Мать и не видела сына мертвым, не обняла на прощание, поэтому думалось ей иногда, может, ошибка вышла, а вдруг живой. Ведь бывало же, что после похоронок возвращались солдаты домой. Вот и теперь, смотрит она в окно, а её сын во двор заходит. — Коленька, сынок! – вскрикнула Наталья, даже птицы с ветки вспорхнули. — Вы Наталья Андреевна? Вы простите, что так поздно. Я не Коля, я друг его, Вячеслав. Мы служили вместе, он писал Вам про меня, — парень мял в руках кепку. — Это Вы меня извините. Господи, аж сердце зашлось, смотрю, солдатик — ростом как сынок мой, да и темно уже, не разглядишь, — бормотала, оправдываясь, мать, — Ой, да что же я Вас на пороге держу! Проходите, я как раз ужинать собиралась. Наталья засуетилась; «Я гостей-то не ждала. У меня только борщ. Любите борщ?» — Наталья Андреевна, Вы ко мне на «ты», пожалуйста, обращайтесь. Я ведь такой как Ваш сын. Мать несказанно рада была приезду Славы. Проговорили они до утра. И плакали, и смеялись, вспоминая Николая. — Колян придремал однажды, да так сладко, что пес наш Полкан подошел и давай лицо ему облизывать. А Колька заулыбался во сне: «Мама, мамочка, родная», шепчет. Мы чуть со смеху не сдохли! Потом он признался, что по ночам Вы приходили поцеловать его, спящего. Вот и привиделось ему. — Ой, не могу! Он же как ежик был — не то что поцеловать, обнять не позволял! Дождусь, когда уснёт, чтоб не сопротивлялся, и целую, целую ручки, глазки. Я свято верила — спит, пушкой не разбудишь! – хохотала Наталья. — Он гордился Вами и очень сильно Вас любил. Мать раскрыла альбом с детскими фотографиями Коли: — Это первое купание, на паучка похож – ручки-ножки тоненькие! Это первые шаги, — Наталья бережно перелистывает страницы, — С бабушкой на празднике в школе. Ох и баловала она его! Это он с дедом Андреем, дрова пилит. Смотри, как он тут щурится! Смешной такой, — погладила рукой снимок, — теперь вместе они. Он деда любил сильно. Так тосковал, бедненький, после его смерти. Из воспоминаний Вячеслава Наталья убедилась, что сынок ее был смелым, справедливым, честным. — Нас комбат постоянно подбадривал. Выстоим, говорил, подмога скоро будет. Нам бы пару часов продержаться. Но потом, когда почти никого не осталось, мы перестали надеяться. Меня ранило осколком, ногу перебило. Шансов выжить почти не оставалось. Боевики всех добивали. Целились прямо в лицо. Поэтому сложно было потом некоторых ребят опознать. Когда боеприпасы кончались, шли в рукопашный бой и подрывали себя гранатами в толпе боевиков. Как Колька…», — солдат закрыл лицо руками и заплакал, вспоминая тот бой, гибель товарищей. — А он мне писал, что учения у вас, — прошептала мать, — тревожить, значит, не хотел, — закивала понимающе. Несколько дней гостил Колин друг у Натальи. И забор поправил, и крышу починил. Но пришло время расставаться. — Можно Вам писать? — Пиши, сынок, я только рада буду, — улыбнулась мать. Не хотелось ей отпускать парня, но ведь его тоже ждут. — Вы знаете, у меня ведь нет никого. Детдомовский я. Сирота, короче. Ну, стыдно мне было Вам признаться. Про нас как думают, что воры мы ну и всё такое. Вы простите меня, Наталья Андреевна, — голос предательски дрожал. — Вот дурачок! – воскликнула мать, — А ехать-то куда собрался? — Ну, вот что, оставайся у меня. Я одна, как видишь, и ты один. Тебе головы приклонить негде. Захочешь уехать, держать не стану, но запомни: двери моего дома всегда для тебя открыты, душой к тебе прикипела, как к сыну отношусь. И опять сплетницы языки чесали, что недолго Наталья горевала, быстро замену нашла, что проходимца у себя приютила, обманет он ее, как пить дать обманет. Не все осуждали Наталью, кто-то жалел, кто-то по-прежнему верил – всё у нее наладится. Работа для Вячеслава в деревне нашлась. Взял его в ученики кузнец, да не прогадал – славный кузнечных дел мастер получился из парня. Вскоре Слава привёл в дом молодую жену, веселую и добродушную. Полюбилась Светлана Наталье, как дочь ей стала. Любила она их как мать, а разве могла иначе? Просила только, если мальчик родится, пусть Николаем назовут. Но через год аист принёс в Натальин дом девочку, а через полтора – вторую. — Счастливая Андреевна ходит. Сын молодец, руки не из бедер растут. И дом новый справили, и машину приобрели. Да и сноха как по заказу! И только Слава слышал, как часто по ночам плачет мать. Прожила Наталья до глубокой старости. Незадолго до кончины слегла. — Не каждая дочь за матерью так ухаживать будет, как Слава со Светланой за бабкой Натальей, — удивлялись в деревне. Названый сын не брезговал, судна из под матери выносил, простыни испачканные стирал. Перед смертью мать подняла ссохшиеся руки, вроде как обнять кого-то хотела: «Коленька», — еле слышно прошептала, и померла. Оплакивали её и внучки и сноха. А у Славы радость на душе, вперемешку с горем. — Ты чего лыбишься-то? Мать померла, а он! Не рехнулся часом? – всерьез обеспокоилась супруга. — Вот она с сыном и встретилась. Больше не будет страдать, теперь вместе они, обнялись наконец-то. Все время лечит, но вот боль утраты дитя своего никакими лекарствами не исцелить, — вздохнул Вячеслав. Любить вопреки всему, до последнего вздоха – на такое способна только мать… Автор: Татьяна Танага

Вкусно пообедав на трассе, хирург купил у доярки бутылку молока. А когда посмотрел на её руку, ЗАМЕР от увиденного.. Евгений Николаевич уже четвёртый час ехал по разбитой трассе, ведущей в соседний город. Его внедорожник мягко покачивался на выбоинах, но даже комфортная подвеска не спасала от ощущения бесконечной дороги. За окном тянулись серые поля, редкие перелески, покосившиеся домики с облупившейся краской и заборы, давно не видевшие ремонта. Погода была под стать настроению — слякоть, промозглый ветер, низкое небо, словно нависшее над самой землёй. Евгений Николаевич машинально смотрел по сторонам, но взгляд был пустым. Мысли возвращались туда, куда он давно не хотел их пускать. Тоска. Та самая, липкая, без причины. Последние месяцы она не отпускала его ни днём, ни ночью. В клинике он был собран, уверен, резок — блестящий хирург, на которого равнялись молодые врачи. А за пределами операционной будто терял почву под ногами. Он недавно пообедал в придорожном кафе — плотно, вкусно, по-домашнему. Но теперь очень хотелось пить. Горло пересохло, чай в термосе закончился ещё час назад, а впереди — ни заправки, ни магазина. И тут из динамиков заиграла старая песня его молодости. Та, под которую он когда-то ехал на первую практику, мечтая спасать людей. Евгений Николаевич резко сглотнул. Глаза предательски защипало. Он уже хотел выключить музыку, как вдруг заметил на обочине фигуру. Девушка. Лет двадцати, не больше. Она стояла у старенького столика, на котором аккуратно были расставлены бутылки с молоком и небольшие головки сыра, укутанные в марлю. Девушка переступала с ноги на ногу, явно мёрзла, куталась в вязаную шаль. — Домашнее молоко… — машинально прочитал он написанное от руки на картонке. И вдруг подумал: А почему бы и нет? Сто лет не пил настоящего, деревенского молока. Не из пакета, не пастеризованного, а такого, какое в детстве бабушка наливала из бидона. Он притормозил, съехал на обочину и вышел из машины. — Добрый день, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Молочко свежее? Девушка подняла на него глаза и тоже улыбнулась — немного смущённо, но тепло. — Свежее, конечно. Только сегодня утром доила. Берите, недорого совсем. Голос у неё был мягкий, спокойный. Не городской. — Пить так хочется, — признался Евгений Николаевич. — Дай бутылочку. — Вам понравится, — оживилась она. — У нас корова Писанка — умница. Молоко сладкое, густое. Она протянула ему бутылку. Евгений взял кошелёк, начал доставать деньги… и вдруг его взгляд зацепился за её руку. Он замер. На первый взгляд — ничего особенного. Тонкие пальцы, покрасневшие от холода. Но потом он увидел это. …На тыльной стороне её ладони, чуть выше запястья, была неровная припухлость с синеватым оттенком. Кожа натянута, тонкая, под ней отчётливо просматривалась пульсация. Евгений Николаевич перестал дышать. Он знал это слишком хорошо. Так выглядит развивающаяся аневризма периферической артерии. Редкая. Опасная. И если лопнет — счёт пойдёт на минуты. — Девушка… — тихо произнёс он. — Это давно у вас? Она растерялась. — Что? — Рука. Болела? Пульсирует? Онемение бывает? Девушка испугалась. — Да… иногда ноет. И как будто бьётся внутри. Но это после того, как корову дою. Я думала, потянула просто… Евгений почувствовал, как внутри него просыпается тот самый человек, которым он когда-то мечтал стать. Не уставший. Не выгоревший. А врач. — Вам срочно нужно в больницу. Она нервно усмехнулась: — В город? Да вы что… У меня мама лежачая. И денег нет. Это ерунда, правда. Ерунда. Он видел, как «ерунда» убивает. В голове мгновенно сложилась картина: стенка сосуда истончена, любое резкое движение — и внутреннее кровотечение. До райцентра сорок километров. Скорая сюда будет ехать вечность. — Садитесь в машину, — жёстко сказал он. — Что? — Я хирург. Сосудистый. Если это то, что я думаю, у вас может быть разрыв в любой момент. Она побледнела. — Я не могу… у меня молоко… — К чёрту молоко. В этот момент девушка вздрогнула. Лицо исказилось. Она схватилась за руку. — Ай… Припухлость резко увеличилась. Кожа стала почти фиолетовой. Евгений понял: началось. Он действовал автоматически. Распахнул багажник. Врачебная сумка всегда была с ним — привычка, от которой он не избавился даже в отпуске. — Сядьте. Не двигайтесь. Он перетянул руку выше жгутом, зафиксировал конечность, быстро оценил пульс. Ситуация ухудшалась. — Нам нужно внутрь машины. Быстро. Он усадил её на заднее сиденье, включил аварийку, набрал знакомого реаниматолога в городской больнице: — Готовьте операционную. Подозрение на разрыв аневризмы лучевой артерии. Буду через двадцать минут. Да, экстренно. Он ехал так, как не ездил давно. Не думая о штрафах. Не думая о себе. Только бы успеть. Девушка слабела. — Не засыпайте, — говорил он. — Как вас зовут? — Л… Лида… — Лида, смотрите на меня. Всё будет хорошо. Когда они ворвались в приёмный покой, медики уже ждали. Операция длилась почти два часа. Сложная. Кровопотеря серьёзная. Но они справились. Когда Евгений вышел из операционной, его халат был в крови, а руки дрожали — не от усталости. От чувства, которого он не испытывал давно. Живой. Через несколько дней он приехал к той самой трассе. Столик стоял пустой. Но рядом — пожилая женщина. — Вы доктор? — спросила она. — Да. — Спасибо вам… Это моя дочь. Лидочка. Если бы не вы… — у женщины задрожали губы. — Вы её спасли. Я бы одна осталась… Евгений посмотрел на серое небо. И впервые за долгие месяцы тоска внутри отступила. Иногда мы едем по разбитой дороге, думая, что всё потеряно. А судьба просто ждёт на обочине. С бутылкой молока. И пульсом, который ты обязан услышать.

Алина сначала подумала, что ей показалось. Ночь. Третий час. Реанимация почти всегда звучит одинаково: приборы, дыхание аппаратов, редкие шаги. Но этот звук был другим. Человеческим. — Пожалуйста… не надо… Она замерла у поста, прислушиваясь. Седьмой бокс. Пациент — мужчина около пятидесяти, поступил после инсульта. Без сознания. Под аппаратом. Говорить он не мог. По документам — точно не мог. Алина встала, подошла к стеклу, посмотрела внутрь. Он лежал неподвижно. Глаза закрыты. Монитор показывал стабильные показатели. Тишина. — Показалось, — прошептала она себе. Но на следующую ночь звук повторился. И на следующую. Всегда в одно и то же время. Когда в отделении становилось максимально тихо. Когда дежурный врач уходил в ординаторскую. Когда оставались только она и ещё одна медсестра на другом конце коридора. … Через три дня Алина начала замечать странности. В карте пациента появлялись отметки об «ухудшении», которых она не видела. Дозировки препаратов менялись. А главное — каждый вечер к нему приходил один и тот же мужчина. Не родственник. В журнале посещений он был записан как «доверенное лицо». Слишком уверенный. Слишком спокойный. Слишком… внимательный. Он заходил в бокс один. И всегда просил: — Не мешайте. … В ту ночь Алина решила остаться. Сделала вид, что ушла на обход. Выключила свет в коридоре и вернулась тихо, почти без шагов. Спряталась за шкафом с расходниками — оттуда было видно часть бокса через стекло. Мужчина пришёл ровно в 02:40. Как по расписанию. Закрыл за собой дверь. Подошёл к пациенту. И вдруг… улыбнулся. Не сочувственно. А как-то холодно. Чужо. — Ну что, — сказал он тихо. — Сегодня мы попробуем ещё раз. У Алины сжалось всё внутри. Он оглянулся на дверь. И начал действовать. Сначала — проверил капельницу. Потом достал из кармана маленький пузырёк. Не больничный. Не из их отделения. Он открутил крышку, аккуратно набрал жидкость в шприц. Руки у него не дрожали. Совсем. — Ты уже никому не нужен, — спокойно произнёс он. — А квартира — очень даже. У Алины перехватило дыхание. Она не сразу поняла смысл. А потом поняла. Он не лечит. Он добивает. … И в этот момент произошло то, от чего у неё похолодели руки. Пациент… чуть шевельнулся. Едва заметно. И хрипло, почти беззвучно, прошептал: — Не… надо… Мужчина замер. — О, — тихо усмехнулся он. — Ты меня слышишь. И наклонился ближе. — Тем хуже для тебя. Он поднял шприц. … Алина больше не думала. Она рванула дверь так, что та ударилась о стену. — Что вы делаете?! Мужчина резко обернулся. На секунду — растерялся. Но быстро взял себя в руки: — Вы что себе позволяете? Я родственник! — С шприцом из кармана?! — закричала она. — Вы что ему вводите?! Он шагнул к ней: — Выйдите. Немедленно. И вот тут она поняла: он не боится. Вообще. Значит — делал это не первый раз. … — Охрана! — закричала она в коридор. Мужчина резко схватил её за руку: — Ты не понимаешь, во что лезешь… — Это вы не понимаете, — сказала она и вырвала руку. — Здесь камеры. Это была ложь. Но он не знал. На долю секунды его лицо изменилось. И этого хватило. В коридоре послышались шаги. … Через минуту в боксе уже были врач и охрана. Шприц лежал на полу. Пузырёк — в кармане у мужчины. Но не успел. … Алина стояла у стены и пыталась отдышаться. Руки тряслись. Сердце колотилось. Но самое страшное было впереди. Когда врач посмотрел состав вещества — он побледнел. — Это не лекарство, — сказал он тихо. — Это препарат, который вызывает резкое падение давления. … Позже выяснилось: Мужчина — не родственник. Он был «друг семьи». С доверенностью. И с доступом к документам. Пациент владел квартирой в центре. И уже подписал «предварительное согласие» на передачу. Оставалось только одно. Смерть. … Через два дня пациент пришёл в сознание. Первое, что он сказал: — Девочка… ты была там? Алина кивнула. Он закрыл глаза. И заплакал. … Потом было следствие. Оказалось — не первый случай. И не первая «внезапная смерть». … Алину вызвал главный врач. Она шла туда с одной мыслью: «Уволят». Но он встал. — Если бы ты промолчала… — сказал он. — Мы бы сейчас оформляли смерть. И протянул ей руку. … Иногда зло выглядит не как в кино. Не громко. Не страшно снаружи. А тихо. Аккуратно. С улыбкой. С доверенностью в кармане. И шприцом без подписи. … И самое страшное — сколько людей просто проходят мимо. Потому что «не их дело». Потому что «показалось». Потому что «лучше не лезть». … А потом в палате становится тихо. Навсегда.

На свадьбе всё было идеально… пока в разгар банкета ко мне не подошла женщина и тихо не сказала: «Ты не первая его невеста за этот год…» Зал гудел от музыки и смеха. Бокалы звенели, гости кричали «Горько!», а я стояла рядом с ним — красивая, счастливая, уверенная, что наконец-то всё сложилось. Игорь держал меня за руку крепко, будто боялся отпустить. — Ты моя, — шепнул он мне на ухо. Я улыбнулась. Если бы я знала… Женщина появилась будто из ниоткуда. Не гостья — я точно её не видела раньше. Лет сорока, в тёмном платье, без улыбки. Она аккуратно коснулась моего локтя: — Можно тебя на минуту? Я подумала — может, родственница, может, кто-то из коллег. Мы отошли в сторону, к колонне, где было чуть тише. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: — Ты не первая его невеста за этот год. Я даже сначала не поняла. — В смысле?.. — В прямом, — спокойно ответила она. — Я была на его свадьбе весной. С другой девушкой. У меня внутри что-то оборвалось. — Это невозможно… — Я тоже так думала, — сказала она. — Пока через месяц он не исчез. Просто пропал. Телефон выключен. Адрес — съёмный. Документы — копии. У меня закружилась голова. — Вы… вы уверены? Она достала телефон. Показала фото. Он. В том же костюме. С той же улыбкой. С другой невестой. … Я стояла и не могла дышать. Музыка вдруг стала слишком громкой. Смех — чужим. Люди — размытыми. — Он аферист, — тихо сказала женщина. — Женится. Берёт деньги, подарки… и исчезает. Я пыталась его найти. Не получилось. — Почему вы мне это говорите? — Потому что мне никто не сказал. … Я вернулась в зал. Игорь сразу подошёл ко мне: — Ты куда пропала? Всё нормально? Я смотрела на него. На его глаза. На его улыбку. И пыталась найти хоть что-то настоящее. — Да, — тихо сказала я. — Всё нормально. И улыбнулась. Так же, как он. … Через час я объявила, что плохо себя чувствую и хочу уйти. Он занервничал: — Может, врача вызвать? — Не нужно, — ответила я. — Поехали домой. Он согласился. Конечно, согласился. … Когда мы вышли из ресторана, нас уже ждали. Две машины. И люди, которых он точно не ожидал увидеть. — Игорь Сергеевич, — раздался голос. — Вам придётся проехать с нами. Он побледнел. Впервые за всё время. — Это ошибка… — начал он. — Нет, — сказала я тихо. — На этот раз — нет. Он посмотрел на меня. И всё понял. … Оказалось, та женщина уже давно пыталась его поймать. И просто ждала следующую «свадьбу». Мою. … Гости ещё долго не понимали, почему жених так и не вернулся. А я… Сняла фату. Села в пустом зале. И впервые за день перестала улыбаться. Потому что свадьба закончилась. А правда — только началась.

На отпевании молодого парня, священник заметил странную деталь… А спустя минуту церковь вздрогнула Отец Савелий не всегда был священником. В прошлом его жизнь никак не пересекалась с церковью, да и никто из его окружения не мог бы предположить даже в самой невероятной фантазии, что он когда-нибудь примет сан. Раньше он служил в полиции, был талантливым следователем, но честным, что не приветствовалось ни коллегами, ни начальством. Расследуя одно дело, Савелий не раз получал угрозы, однако считал, что там, где замешаны лишь деньги и насилие, до крайностей не дойдут. Он ошибался, потому что суммы были огромными, и продолжение расследования грозило ему серьёзными неприятностями. Но Савелий верил в справедливость. В тот день, когда он понял, кто стоит за всей схемой, ему позвонили. «Слушай, у каждого человека есть что-то важное. Для кого-то это семья, для кого-то — деньги. В нашем случае — деньги, а в твоём — семья. Пойми: если мы лишимся денег, ты лишишься семьи». Как же он был горд тогда, как чувствовал себя на высоте! После обеда он доложил о раскрытии дела, а вечером, собираясь домой, услышал сухой официальный голос, сообщивший, что его жена и сын расстреляны на детской площадке. Дальнее он помнил смутно, врезалось лишь одно: он мчался на машине туда, где был виновник его горя, но не справился с управлением и вылетел на повороте. Из больницы он вышел через три месяца. Тёща плюнула ему под ноги и спросила: «Скажи, кому нужна была твоя честность?» Он стал пить, валяться, желая лишь одного — поскорее сдохнуть. В таком состоянии его и нашёл за церковью отец Василий. Месяц Савелий прожил у него. Вечерами они подолгу разговаривали. Он стал помогать при храме — колол дрова, чистил снег, а потом решил никогда не возвращаться в прежний мир. С тех пор прошло семь лет. Уже три года Савелий был священнослужителем. Он всегда старался прийти на помощь не только словом, но и делом, не раз подбирал таких же потерянных людей, отогревал, откармливал. Несколько человек изменили жизнь к лучшему, и это он считал своей победой. «Отец Савелий, можно начинать? Все собрались. Через десять минут подойдут». «А нельзя ли побыстрее?» — он с удивлением посмотрел на женщину. Она была матерью парня, которого сегодня хоронили. Хотя нет, слишком молода для матери. Значит, мачеха. «Я скоро буду». Эта дама, старательно растирающая глаза платочком в тщетной попытке выдавить слезу, явно очень торопилась. Странно. А где отец парня? Судя по всему, семья очень небедная. Савелий понимал: не его дело, его дело — отпеть, приготовить душу парня к вечному покою. Но успокоиться почему-то не мог. Он подошёл к людям, которых в церкви было очень много, в основном молодёжь, и встал сзади, чтобы не привлекать внимания. У гроба сидела девушка, видимо, невеста. На её лице не было лица — она не просто страдала, она была в прострации. Савелий поискал глазами ту даму, что его торопила. Она стояла рядом с молодым человеком, который по-хозяйски придерживал её за талию. Она зло поглядывала на часы. «Вот ведь, и сюда любовничка притащила. Дураку понятно, что Пашка погиб не просто так. Ты что-то знаешь?» — «Да если бы… Когда умер его отец, в завещании было сказано, что она — опекун только до момента, пока Пашка не женится. Думаешь, он просто так погиб за две недели до свадьбы?» Разговаривали молодые люди, стоявшие прямо перед ним. Савелий напрягся, но потом вспомнил, что он давно уже не следователь. Его дело — помогать душам найти покой. И душе этого парня тоже. Она ведь ни в чём не виновата. «Слушай, может, в полицию?» — «А толку? Ты разве не знаешь, кто её любовник? Племянник нашего начальника полиции. Вот засада. Пашка что-то подозревал. Буквально за неделю до гибели я слышал его разговор с Катей. Она плакала, умоляла его отказаться от какой-то затеи. Но Пашка только смеялся и говорил, что как только выведет кое-кого на чистую воду, всё успокоится». Савелий вздохнул. Ничего не изменилось в этом мире. Совсем ничего. Всё та же ложь, та же жестокость. Он правильно сделал, что ушёл от всего этого. Женщина заметно нервничала, и Савелий двинулся в зал. Всё было готово к отпеванию, но что-то не давало ему покоя, хотелось оттянуть момент, будто что-то было не закончено. Он взглянул на покойного — совсем молодой, лет двадцать пять. Уже хотел отойти, но девушка, которая до этого тихо плакала, вдруг вскочила и рухнула на пол. К ней кинулись люди, запахло нашатырём. Подбежала та самая женщина: «Екатерина, хватит устраивать цирк!» Её голос гулко разнёсся под сводами. Савелий тронул её за руку: «Пожалуйста, не разговаривайте так громко». «Что? Начинайте уже! Сколько можно тянуть!» «Вы меня простите, но если что-то мешает отпеванию, значит, душа человека ещё не завершила свои дела на этом свете». «Что вы несёте? Какая душа! Не надо мне эту ересь! Начинайте!» Девушку привели в чувство, усадили на стул. Савелий склонился к ней: «Как вы себя чувствуете?» Она подняла на него глаза — столько боли он не видел никогда, взгляд состоял из одной сплошной раны. Она молча опустила глаза, и Савелий наконец решил начинать. Отпевание шло привычным чередом. В один из моментов он подошёл ближе к гробу, наклонился и вдруг замолчал. Он молчал целую минуту, всё так же стоя наклонённым. Девушка смотрела на него с изумлением и какой-то надеждой, будто ждала слов, что все ошиблись, что Пашка жив. «В чём дело?» — визгливый голос мачехи снова раскатился под сводами. А Катя всё смотрела и смотрела на священника. Как же она мечтала о счастье, как любила Пашу! Как сейчас было страшно и тяжело… Когда они познакомились, отец Павла уже болел. После его похорон Паша сказал: «Нам нужно срочно пожениться». Она тогда удивилась, а он ответил: «Именно об этом просил меня папа, когда умирал. Он сказал, что только так я буду в безопасности». Знать бы, что ему может угрожать… Он не знал, и Катя не знала. Савелий не знал, что ему делать. Впервые в жизни он был в такой растерянности. По-хорошему, нужно продолжить, но он не мог. А виной было то, что он увидел. Если бы он не работал в органах, никогда бы не обратил внимания на эту деталь. Простой человек не знает, что это такое, но он-то знал. Он смотрел на покойника и видел, что в …он видел, что в уголке губ у парня засохла тонкая тёмная полоска. Не кровь. Пена. Едва заметная, подсохшая, аккуратно вытертая, но не до конца. Так выглядит не авария. Так выглядит отравление. Савелий медленно выпрямился. Семь лет он убеждал себя, что прошлое умерло. Но следователь в нём не умер. — Гроб закрывать нельзя, — тихо сказал он. — Вы с ума сошли?! — взвизгнула мачеха. — Немедленно продолжайте! Он развернулся к людям. — У этого парня не была завершена жизнь. И не завершено дело. Я требую вызвать полицию. В церкви повисла гробовая тишина. — Да кто вы такой, чтобы требовать?! — сорвался её любовник. И в этот момент Катя вскочила: — Он говорил… он говорил, что если с ним что-то случится, то это не случайность! Гул прокатился под сводами. Мачеха побледнела. — Замолчите! — крикнула она. Но было поздно. Савелий достал телефон. — Я бывший следователь. И я знаю, как выглядит отравление. Если я ошибаюсь — отвечу сам. Но если нет… сегодня здесь отпевание не души, а чьей-то совести. Через минуту церковь действительно вздрогнула. Не от грома. От того, что любовник рванулся к выходу. Его перехватили прямо у дверей. И впервые за семь лет Савелий понял: Он ушёл из следствия. Но правда — не ушла из него.

как она меня достала! Домой совершенно не хочется!-подумал молодой мужчина садясь на лавочку в парке. Вдруг он увидел двух близнецов бегающих по парку. А как же мой ребенок живет?-неожиданно подумал мужчина. — Мама!- с этими словами дети бросились в сторону. И тут он увидел её. — Привет — здравствуй — Это мои дети? — твои? Вдруг малыши закричали папа и бросились в его сторону. Мужчина был вне себя от радости. Но дети пробежали мимо и повисли на незнакомом мужчине. — Милая а это кто? Спросил он — спросил где ближайший магазин. После этих слов она повернулась и пошла вперёд. — Дядя, магазин за углом- крикнул один из мальчишек, уходя с мужчиной за матерью. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Он вспоминает про то, что у него что-то в кармане от отца. Дрожащей рукой нащупывает какую то бумажку, разворачивает её: - Сынок, я в соседнем вагоне Вот так и в жизни, мы должны отпускать детей доверяя им, но мы должны быть всегда в соседнем вагоне, что бы детям страшно не было. Быть рядом -- пока мы живы Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно