В гостях у белки

Ангел-хранитель для непутевой дочери Ольга возвращалась из командировки. Надо уходить уже с этой работы, сколько можно! Дома не бывает, мотается по области. Забыла уже, когда целую неделю дома была. Если б папка жив был, точно уже кулаком бы стукнул по столу и приказал уволиться: — Сколько можно, — брови бы нахмурил, и голос бы сердитый, а смотрел бы так на Ольгу, как в детстве: в душе мурашки и плакать хочется. Или уткнуться бы, как раньше, маленькой ему в колени и пожаловаться на разбитый локоть. Папка так ей и говорил: — Ну сколько можно! Оля, ты же девочка! Красивая, нежная моя девочка, а носишься с пацанами по заборам, — голос сердитый, — ну, не плачь, моя хорошая, давай подую, все заживет! Потом дул на локоть, и правда, становилось легче. Ольга еще шмыгала носом, прижималась к его колючей щеке и вздыхала: — Папка, ты у меня самый хороший! Люблю тебя! — и убегала по своим делам. И в пять лет говорила, и потом в двадцать, и в тридцать… А в сорок сказать уже некому. Умер папка. И Ольга почувствовала себя сиротой. Хоть и мама была жива, и брат. И сын есть. А все равно сирота. Поплакаться некому и прижаться, а потом убежать по своим делам, зная, что папка всегда спасет и защитит. — Да, папка, надо, надо уходить с этой проклятой работы, — бормотала Ольга, допивая последние капли кофе из термоса. В идеале, надо остановиться и поспать полчаса, но она так никогда не делала. Страшно. Одна на трассе, ночью. Вдруг так провалиться в сон, что не услышит? Часто коллеги рассказывали про неприятные случаи. Там ладно, мужики, а она, как отбиваться будет, если кто-нибудь остановится рядом, и решит узнать, как пройти в библиотеку? Ночью. Лучше перетерпеть и доехать до города. Всего ничего, осталось-то час, не больше. — Давай, папка, я с тобой разговаривать буду, — зевнула Ольга. — Мишка совсем вырос, ты бы и не узнал внука. Учиться, правда, не хочет. Ольга вздохнула. — А что муж, — ответила она на незаданный вопрос отца. — Муж объелся груш, — пошутила неловко. — У него семья новая, ему сыном заниматься некогда, там уже своих двое. Ну что я тебе рассказываю, — шмыгнула носом она, как в детстве, — знаешь ведь. Тебе ведь сейчас там все видно, да? Папка не ответил. Понятно же, а что отвечать? Что надо было простить мужа, что в жизни всякое бывает. Что он одумался, и уже хорошо. — Нет, нехорошо, — сама себе упрямо сказала Ольга. — Ложиться вместе каждый вечер и вспоминать, как другая… ой, — отмахнулась сердито, — не надо, даже не начинай. Именно поэтому Ольга и перешла со спокойной работы бухгалтером в большой продуктовой компании в ревизоры. У компании была большая сеть розницы по области. Сначала думала, да что там, приехал в магазин, проверил достача-недостача, акт написал, и все. А зарплата почти в два раза больше. Еще удивлялась, почему почти одни мужики там работают, бухгалтеру-то легче найти недостачи. Легче-то легче, Ольгу ценили и премии постоянные были, потому что да, она, как чуяла, что в магазине мухлюют. Находила все, все до грамма, до копеечки. Но вот выехать в пять-шесть утра, день проверки, чтобы не оставаться на ночь, обратно, а домой вернуться часа в три ночи. Такой график мало кто и из мужиков выдержит. Зато мужнины подачки не нужны. Да и что можно купить ребенку на те копейки, которые он официально присылал? То-то. Ольга уже привыкла к этим ночным разговорам с отцом. Помогало и доехать до дома без проблем, и смириться с тем, что его уже нет. — Эх, папка, — сказала Ольга и вспомнила, как она засыпала у него на руках, когда болела. Так уютно. Папка качал ее на руках, шептал сказки про прекрасных принцесс. Ольга засыпала счастливая, а утром ей всегда становилось лучше. — Оля! — папка стоял перед ней в дорогом костюме, светлом, наверное, летнем, а в жизни никогда такой не носил. — Оля! — закричал он на нее сердито, так как никогда не кричал. — Ольга! Ольга проснулась и нажала на педаль тормоза. Машина дернулась, заглохла. Оля открыла глаза, не понимая, где она. Только, что спала на руках у отца, а сейчас — тьма, пустое шоссе и машина, накренившись, почти сползла с обочины. Сердце бешено колотилось, Ольга глубоко дышала, выпила последний глоток кофе, да не кофе, а сплошную гущу. Не выдержала, выскочила из машины и закричала: — Папка, не кричи на меня так! — потом согнулась пополам и заплакала. — Папка, папка, ты ж меня спас. Спас! Спасибо тебе, мой родной! Она постояла, вдыхая ночной воздух. Город совсем рядом. Еще немного, и будет дома. А там спать. А утром она пойдет и переведется обратно в свою бухгалтерию. Автор: Галина Шестакова

Ольга уже несколько лет жила одна в небольшом домишке на окраине села. Впрочем, когда женщина слышала такое в свой адрес, ей становилось смешно: - Да разве ж я одна? – отвечала она, - Неееет, вы что, у меня большая семья! Деревенские кумушки улыбались и кивали, а за спиной Ольги переглядывались, покручивая пальцем у виска, мол, бабенка-то с придурью, семья у нее, как же, ни мужа, ни детей, одно зверье… Вот это самое зверье Ольга и называла семьей. И плевать ей было на мнение сельчан, считавших, что если уж держать живность, так для дела, скотину или птицу, ну, пса одного для охраны, да кошку, чтоб мышей ловила. Кошек у Ольги было пять, и четыре собаки. И все они, подумать только, жили в доме, а не во дворе, где им самое место. Так говорили соседи. Между собой говорили, потому что знали – «этой ненормальной» говорить бесполезно, она лишь рассмеется в ответ: - Да вы что, нет-нет, хватит с них улицы, нам дома хорошо всем вместе. Пять лет назад Ольга потеряла мужа и сына в один день. Они возвращались с рыбалки, и на трассе груженая фура вылетела на встречку… Кое-как придя в себя, Ольга поняла, что не может жить в квартире, где все напоминает о любимых людях, не может ходить по тем же улицам и в те же магазины, что и раньше, с ними. А еще, эти сочувственные взгляды соседей… Через полгода она продала квартиру и вместе с кошкой Дусей переехала в небольшую деревню, купив дом на окраине. Летом занималась огородом, а как наступила зима, устроилась на работу в столовую в райцентре. И всех своих животных привезла оттуда в разное время. Кто на вокзале попрошайничал, а кто к столовой приходил в поисках еды. Вот так и собралась у одинокой женщины большая семья, состоящая из родственных душ, в прошлом тоже одиноких и немало настрадавшихся. Но доброе сердце Ольги исцеляло их душевные раны, и они отвечали ей тем же. Любви и тепла хватало на всех. И еды хватало, хоть было и непросто. Женщина понимала, что не может бесконечно привозить домой животных, и в который раз обещала сама себе – больше никого… В марте, после теплых солнечных дней, вдруг вернулся февраль, заметая проталины колючим снегом, загоняя по домам запоздалых прохожих и воя ледяным ветром по ночам. Ольга спешила на семичасовой автобус, последний вечерний рейс до ее деревушки. Впереди были два выходных дня, и она после работы заскочила в магазины, купив еды для себя и хвостатого семейства, да кое-что несла из столовой, так что обе руки женщины оттягивали тяжелые сумки.

В час ночи в районном приюте для животных было холоднее, чем когда-либо. Лампы дневного света гудели так ровно, будто кто-то держал над головой тонкую металлическую струну. Бетонный пол тянул ледяной сыростью сквозь подошвы, в воздухе стоял запах хлорки, мокрой шерсти и старого корма, а из каждого бокса доносилось то короткое скуление, то царапанье когтей по решетке. Я пришла не спасать. Я пришла мыть пол. Меня зовут Марина Шевчук, и на ночной смене в коммунальном приюте при районной ветслужбе от меня требовалось немногое: ведро, швабра, мешки для мусора, тележка с бельем, журнал уборки на стойке и тишина до рассвета. На стене возле бытовки висел выцветший рушник, а у стойки приема стояла треснувшая опишнянская миска для пожертвований, но в тот час даже эти домашние вещи казались чужими среди клеток и металлических дверей. Все предупреждали меня о боксе 42. Там сидел самый большой мейн-кун, какого я видела в жизни: почти девять килограммов спутанной шерсти, рваные уши, тяжелые лапы и золотые глаза, которые под белыми лампами казались не просто дикими, а загнанными в угол. Каждый раз, когда кто-то проходил близко, он бросался на решетку так, что звенел весь ряд. Он шипел. Он бил когтями. Он рвал каждое одеяло, которое ему давали. На его карточке поступления, приколотой к дверце пластиковым зажимом, висела красная метка: АГРЕССИВЕН — УСЫПЛЕНИЕ НАЗНАЧЕНО НА 8:00. Семь дней его не мог взять в руки никто. Волонтерка сказала, что он бросается на всех, кто трогает миску. Дежурный фельдшер написал в журнале карантинного блока: «Контакт невозможен». Заведующая, уходя в 22:16, посмотрела на меня поверх папки и сказала: «Марина, к сорок второму не подходи. Этот кот уже не исправится». Я ей поверила. Потом Борик доказал, что мы все ошибались. Борик был мой старый золотистый ретривер, трехлапый, с седой мордой и мутными карими глазами. Восемь лет назад я забрала его из этого же приюта после аварии, и с тех пор он ходил за мной на каждую ночную смену, ложился рядом с моим ведром и смотрел на коридор так, будто тоже был в штате. В 1:32 мейн-кун снова ударился о решетку и зарычал низко, глухо, почти по-собачьи. Я сжала ручку швабры, не двигаясь. Борик поднял голову, медленно встал на свои три лапы и пошел прямо к боксу 42. «Борик, нет!», — прошептала я, чувствуя, как холод поднимается от пола уже не к ногам, а к груди. Кот припал к бетону. Уши легли назад. Из его горла вырвался резкий, злой шип, и он ударил по прутьям так сильно, что красная метка на дверце качнулась из стороны в сторону. Я бросила швабру и шагнула вперед, уже представляя кровь на морде моего старого пса. Но Борик просто подошел к дверце и осторожно прижал нос к решетке. И все стихло. Не сразу красиво. Не как в роликах, где животные вдруг становятся мягкими по команде. Сначала пропал рык. Потом шипение. Потом огромный кот застыл посреди бокса, будто кто-то внутри него наконец отпустил натянутую до боли веревку. В коридоре остался только гул ламп и тихий стук моего собственного сердца. Мейн-кун медленно опустился на пол. Не как хищник. Как существо, которое слишком долго не спало. Его большое тело дрожало, когда он пополз к Бориковому носу, хвост прижимался к бетону, глаза блестели мокро и страшно под белым светом. Потом он издал звук, который я не забуду никогда. Не рычание. Не шипение. Маленький сломанный плач. Борик один раз махнул хвостом. Кот смотрел на него несколько секунд, а потом... .…потом он уткнулся лбом в решетку. Прямо туда, где стоял Борик. Я застыла. Огромный мейн-кун, который семь дней бросался на людей, рвал перчатки и оставлял царапины на металлических дверцах, сейчас дрожал как котёнок. Его тяжелые лапы подгибались, а хриплое дыхание стало рваным и тихим. Борик медленно сел перед боксом. Просто сидел. Старый, трехлапый пес с седой мордой смотрел на кота так спокойно, будто понимал что-то, чего не понимали мы. И тогда я заметила кровь. Не на лапах. На шее. Под густой спутанной шерстью мейн-куна что-то темнело. Сначала я подумала — грязь. Но когда кот повернул голову, свет лампы скользнул по коже, и у меня внутри всё похолодело. Это был не просто шрам. Вокруг шеи тянулась глубокая багровая борозда. Словно кто-то долго держал его на удавке. Я медленно подошла к карточке бокса. Поступление: найден возле трассы. Хозяин: неизвестен. Поведение: крайне агрессивен. И внизу — мелкая дописка карандашом, которую я раньше не заметила: «При попытке снять с шеи веревку впадает в панику». У меня задрожали руки. — Господи… — выдохнула я. В этот момент кот вдруг начал биться о дверь. Но теперь иначе. Не чтобы напасть. Он смотрел мне прямо в глаза и рвался наружу так отчаянно, будто пытался предупредить. Борик тоже резко поднялся. Шерсть на его загривке встала дыбом. И тут погас свет. Весь коридор провалился в густую черную тишину. Только аварийная лампа у выхода мигала тусклым красным светом. А потом я услышала шаги. Тяжелые. Медленные. Не сотрудников. Кто-то вошел в приют через заднюю дверь. У меня пересохло во рту. Ночные обходы никто не проводил. До утра в здании должны были быть только я и сторож в соседнем корпусе. Шаги приближались. Борик тихо зарычал. А мейн-кун внезапно пришел в бешенство. Он ударялся о дверцу с такой силой, что звенели прутья. Но теперь в его крике не было злости. Только ужас. Красная аварийная лампа мигнула снова — и я увидела силуэт мужчины в конце коридора. Высокий. В темной мокрой куртке. С капюшоном на лице. Он остановился напротив бокса 42. И кот издал такой звук, будто увидел самого дьявола. Мужчина медленно поднял голову. — Всё ещё живой… — хрипло усмехнулся он. — Живучая тварь. Я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Незнакомец шагнул ближе, и в тусклом свете я увидела у него в руке тонкий металлический трос. Тот самый. От которого на шее кота осталась страшная рана. — Не подходите! — крикнула я, хватаясь за телефон. Но мужчина бросился вперед быстрее. И тогда произошло то, чего никто не ожидал. Старый Борик, который с трудом поднимался по лестнице и уже много месяцев не мог нормально бегать, вдруг сорвался с места. А в следующую секунду замок бокса 42 с оглушительным треском вылетел наружу…Дверца бокса ударилась о стену так громко, что эхо прокатилось по всему приюту. Мейн-кун вылетел наружу черной тенью. Я даже не успела вскрикнуть. Мужчина с тросом отшатнулся, но было поздно. Кот не бросился ему в лицо. Не вцепился в горло. Он прыгнул прямо на руку с удавкой. Раздался жуткий хруст. Мужчина заорал и рухнул на мокрый бетон. Трос со звоном отлетел в сторону. А Борик уже стоял между мной и незнакомцем, тяжело рыча так низко, как никогда раньше. Красный аварийный свет мигал над ними, превращая коридор в настоящий кошмар. Мужчина попытался подняться. И тогда я увидела его лицо. Меня будто ударили под дых. — Виктор?.. — прошептала я. Это был бывший сотрудник приюта. Тот самый мужчина, который уволился полгода назад после жалоб волонтеров. Тогда никто ничего не доказал. Пропадали животные. Кто-то находил собак со следами побоев. Несколько кошек исчезли прямо из карантинного блока. Но доказательств не было. До этой ночи. — Эта тварь должна была сдохнуть! — захрипел Виктор, прижимая окровавленную руку. — Он мне всё лицо разодрал! И вдруг я всё поняла. Мейн-кун не был агрессивным. Он был смертельно напуган. Позже полиция найдёт в телефоне Виктора фотографии и переписки, от которых даже следователи будут отворачиваться. Он устраивал подпольные собачьи бои, издевался над животными и использовал приют как место для отбора «подходящих» зверей. А этот кот однажды чуть не выцарапал ему глаз и сбежал. За это Виктор душил его тросом и выбросил у трассы, уверенный, что животное умрёт. Но мейн-кун выжил. И запомнил. Когда приехала полиция, Виктор уже сидел на полу в наручниках и выл от боли и страха, а огромный кот спокойно лежал возле Борика. Впервые спокойно. Словно всё это время ждал только одного момента — когда мучитель больше не сможет никому навредить. Утром заведующая приюта молча сняла с бокса 42 красную карточку «УСЫПЛЕНИЕ». А потом вдруг расплакалась прямо посреди коридора. Новость о коте разлетелась по району за сутки. Люди начали приезжать в приют специально, чтобы увидеть «того самого мейн-куна из бокса 42». Но самое удивительное произошло через неделю. Каждую ночь кот перебирался спать к Бориковому матрасу. Огромный, дикий зверь ложился рядом с трехлапым старым псом и тихо урчал во сне, как маленький котёнок. Я назвала его Шторм. И впервые за долгие годы он позволил человеку взять себя на руки. Прошел месяц. На месте старой красной таблички теперь висела другая: «Шторм. Не агрессивный. Просто преданный слишком жестокими людьми». А Борик… Борик прожил ещё почти год. Тихо. Спокойно. Рядом с котом, которого спас от смерти одной дождливой ночью. И иногда мне кажется, что животные понимают чужую боль лучше, чем люди когда-либо смогут понять друг друга. Случайные истории

Жил-был один молодой мужчина. Хорошо жил, богато с женщиной лет на 15 старше. У них был общий бизнес (он не альфонс, они были равноправные партнеры, причём бизнес он тащил на себе ,а Она скорее мотивировала его на подвиги) Был холёным молодым котом, любителем театров, искусства, книг, галантным молодым Богом. Ко мне он и его возрастная дама попали по вопросам бизнеса, я тогда ещё заканчивала институт и занималась арбитражными спорами. Суд был долгий и за время суда я успела очень хорошо узнать мужчину и его женщину. Это была очень гармоничная пара, было видно как им интересно вместе, были видны и любовь и искры, он смотрел на неё как на царицу, а она на него как на юного бога. Я смотрела и любовалась. Он не смотрел на других женщин - от слова совсем, и мог часами рассказывать какая она и как ему с ней повезло. Они рассказывали что мечтают жить в Провансе, завести кота и сад. Они так описывали Францию в которой часто бывали, что мне казалось, что глядя на них я чувствую запах прованских лугов. Потом мы благополучно посудились и какое-то время мы не виделись. Через пару лет мне позвонила Она и попросилась на консультацию. Они приехали и были все такие же красивые и холёные, но с очень грустными глазами. Он рассказал что пока она отходила от смерти мамы, он познакомился в баре с барменшей 18 лет и она беременна. Встречались они несколько раз и каждый раз он был пьян. Они хотели узнать как правильно оформить отцовство, как платить алименты и как видеться с этим малышом. Она сказала что простила его, что частью сама виновата поскольку год после смерти мамы ей было не до него и он чувствовал себя одиноким. Она была готова принять его малыша (у неё уже был взрослый сын) и даже растить его готова, если юная мама его отдаст. Он был явно расстроен и имел вид кота нассавшего в тапки, но по-прежнему явно влюблённый в неё. И вот ребёнок родился и начались наши переговоры с юной мамой. Мама была неопрятной и дешевой (не в смысле одежды, там все в порядке) девицей, которая явно видела в моих клиентах корову с огромным выменем молока - то есть собиралась их явно доить. Клиенты готовы были доиться, но дозировано доиться, а мама хотела доить их круглосуточно. Ну мы как-то все порешали выработали график доения и график «поощрения коровки - право видеться с ребёнком». И мы не виделись ещё несколько лет - лет этак десять. Сегодня около здания суда меня кто-то окликнул, я повернулась и увидела мужчину лет сорока пяти-пятидесяти неопрятного явно выпивающего, какого-то недомытого. Оказалось это Он - бывший молодой Бог. От него я узнала что он и она разошлись потому что его тянуло быть с сыном каждую минуту и он часто бывал в однушке, которую они купили сразу после рождения ребёнка маме и мама начала его угощать спиртным и зазывать в постель, о чем потом и доложила женщине со всеми доказательствами. Он разводиться не хотел, но Она сказала что «не его, не себя уважать не будет и жить с ним не сможет». Имущество Они поделили мирно пополам. Он остался очень обеспеченным молодым человеком, но кризис, партнёры - уроды, короче промотал он все. С мамой ребенка живет тяжело, лаются они постоянно, живут как соседи - разойтись бы да квартиру делить невыгодно - цены сейчас низкие. Сын растёт дебилом - ну с такой-то мамкой немудрено. Я стояла и думала: «Куда же пропал молодой Бог? Который был успешным интеллектуалом, красивый, холёный, когда он умер? И когда родился этот обрюзгший на все жалующийся и всех ненавидящий мужик?» Я спросила, а где же Она как сложилась ее жизнь? И услышала что «старуха после развода эмигрировала во Францию, сидит теперь, сволочь, в Провансе, кота завела, сад. Я ей звонил но она попросила ее не беспокоить. Дрянь» Вот как-то так. Села я после этого разговора в машину и подумала «Будь счастлива Царица в своём Провансе, будь счастлива и никогда не приезжай в город своей молодости потому что молодой Бог умер». Ксения Полежаева.

ТАК БЫВАЕТ…. Юрочку родители очень ждали. Но беременность оказалась тяжелой и ребенок родился недоношенным. Лежал в кювезе. Многие системы органов оказались недоразвитыми. ИВЛ. Две операции. Отслойка сетчатки. Два раза с ребенком пускали попрощаться. Но Юрочка выжил. Однако довольно быстро выяснилось, что он почти не видит и почти не слышит. Физическое развитие постепенно наладилось — Юрочка сел, взял игрушку, потом пошел возле опоры. Но умственное — не шло никак. Родители сперва еще надеялись — сначала бились вдвоем, потом отец как-то тихо растворился в пространстве, и мать продолжала сражаться одна. Нашла какую-то квоту, в три с половиной года Юрочке установили импланты для восстановления слуха. Теперь он вроде бы все слышал, но развитие не шло все равно. Занятия с дефектологами, логопедами, психологами и всевозможными специалистами. Мама Юля приходила с Юрочкой ко мне неоднократно. Я говорила: а давайте еще вот это попробуем, а вот это, а вот то... Мать пробовала то и это. Результата не было. Большую часть времени Юрочка тихо сидел в манеже и крутил какую-нибудь вещь. Стучал ею об пол. Кусал свою руку и еще что-нибудь. Иногда выл на одной ноте. Иногда выл модулированно. Мать утверждала, что Юрочка ее узнает, зовет ее каким-то особым курлыканьем и любит, когда ему чешут спинку и ножки. В конце концов какой-то пожилой психиатр сказал ей: ну какой уже вам тут диагноз? Овощ ходячий. Примите относительно него какое-то решение и живите дальше. Либо сдаете его, либо просто ухаживаете за ним — вы же научились уже? Никакого смысла надеяться на какой-то существенный прогресс в его состоянии или в том, чтобы хоронить себя рядом с его манежем, я лично не вижу. Это был единственный человек в жизни матери Юрочки, который высказался определенно. Она отдала Юрочку в спецсадик и вышла на работу. Некоторое время спустя купила мотоцикл — ей всегда хотелось. Стала ездить по улицам и за городом с единомышленниками — когда ревел мотор, все тревожные мысли и чувства забывались. Отец платил алименты, она целиком тратила их на сиделок на выходные — Юрочка был в общем-то не сложен в уходе, если привыкнуть к его вою. Потом один из приятелей-мотоциклистов сказал Юле: знаешь, я на тебя как-то не по-детски запал, в тебе есть что-то интересно-трагическое. — Пойдем, покажу, — сказала Юля. Он заулыбался довольно, думая, что она зовет его домой и в постель. Она показала ему Юрочку. Тот был как раз бодрый, и выл модулированно и курлыкал — наверное, узнал мать или обеспокоился из-за незнакомого человека. — Ох и ни черта себе! — сказал мотоциклист. — А черта ж ты себе думал? — ответила Юля. Через некоторое время они стали не только ездить, но и жить вместе. Мотоциклист Стас к Юрочке не приближался (заранее это обсудили), а Юля и не хотела. Потом Стас сказал: давай ребенка родим. Юля ответила резко: а если еще один такой, будем? Стас замолчал почти на год, а потом опять сказал: нет, все-таки давай. Родился Ванечка. По счастью, совершенно здоровый. Стас сказал: может сдадим теперь Юру в заведение? Раз у нас нормальный сынок есть? Юля ответила: я скорее тебя сдам. Стас тут же пошел на попятный: «Я ж просто спросил...» Ванечка обнаружил Юру месяцев в девять, когда пополз. Сразу очень заинтересовался. Стас пугался и злился: не пускай мальца к нему, опасно, мало ли что. Но Стас все время на работе или на мотоцикле, а Юля — пускала. Когда Ванечка ползал рядом, Юра почему-то не выл. И еще ей казалось, что он прислушивается и ждет. Ванечка приносил игрушки, показывал, как играть, сам зажимал и складывал Юрины пальцы. Однажды Стас приболел и остался на выходные дома. Увидел: Ванечка неуверенно еще ходит по квартире и что-то призывное бормочет, а за ним, как привязанный, Юра (до этого Юра безвылазно сидел в одной комнате в углу). Стас устроил скандал и потребовал «оградить моего сына от твоего идиота, или все время следить». Юля молча указала ему на дверь. Он испугался. Они помирились. Юля пришла ко мне: — Он — буратина, но я его люблю, — сказала она. — Ужасно, да? — Это естественно, — сказала я. — Любить своего ребенка независимо от... — Я вообще-то о Стасе говорила, — уточнила Юля. — Так Юра для Вани опасный, какое ваше мнение? Я сказала, что по всем данным ведущий в их паре Ваня, но присматривать все равно надо. На том и порешили. В полтора года Ваня научил Юру складывать пирамидки по размеру. А сам — разговаривал предложениями, пел простые песенки и показывал потешки типа сорока-ворона кашку варила. — Он у нас вундеркинд что ли? — спросила у меня Юля. — Стас велел узнать. Мужик от гордости того и гляди лопнет — у приятелей в этом возрасте дети папа-мама не говорили. — Я думаю, это из-за Юры, — предположила я. — Не каждому ребенку в полтора года доводится выступать локомотивом чужого развития. — Во! — обрадовалась Юля. — Я так этому бревну с глазами и скажу. Ну и семейка, подумала я, — овощ ходячий, бревно с глазами, женщина на мотоцикле и вундеркинд. Приучившись к горшку, Ваня потратил около полугода, чтобы приучить к нему брата. Научить Юру есть, пить из кружки, одеваться и раздеваться — эту задачу Юля поставила перед Ваней уже сама. В три с половиной Ваня поставил вопрос ребром: — А что собственно с Юрой такое? — Ну, во-первых, он ничего не видит. — Видит, — возразил Ваня. — Только плохо. Вот такое видит, а вот такое — уже нет. И смотря какой свет. Лучше всего лампочка в ванной над зеркалом — там он много видит. Офтальмолог очень удивился, когда ему для объяснений состояния зрения Юры привели трехлетнего ребенка, но все внимательно выслушал, назначил еще одно обследование и по результатам выписал лечение и сложные очки. С садиком у Вани категорически не заладилось. — Ему вообще-то в школу надо! Такой видишь ли умник! — раздраженно сказала воспитательница. — Никакого сладу с ним нет, все-то он лучше других знает. Против раннего начала школы я выступила категорически: пусть Ваня ходит в кружки и занимается развитием Юры. Стас, на удивление, согласился с моим вердиктом и сказал Юле: ну и посиди с ними до школы, чего ему в этом садике дурацком делать? И вообще, ты заметила, что твой-то уже почти год не воет? Еще через полгода Юра сказал: мама, папа, Ваня, дай, пить и мяу-мяу. В школу мальчики пошли одновременно. Ваня очень переживал: как он там без меня? А специалисты там, в этой спецшколе, действительно хорошие? А они его вообще поймут? Уроки он и сейчас, в пятом классе, делает сначала с Юрой, а потом уже свои. Юра говорит простыми предложениями. Умеет читать и пользоваться компьютером. Любит готовить и прибираться (Ваня или мама им руководят), любит сидеть во дворе на скамейке и смотреть, слушать и нюхать. Знает всех соседей и всегда здоровается. Любит лепить из пластилина, собирать и разбирать конструктор. Но больше всего на свете он любит, когда они всей семьей едут на мотоциклах по загородной дороге — он с мамой, а Ваня с папой, и все вместе орут что-то навстречу ветру... Автор: Катерина Мурашова.

Лишний вес Юлия Куфман.

ВОПРЕКИ ВСЕМУ Вот послушайте, что расскажу про наших соседей из Берёзовки. Звали их Иван и Танюша. Их ведь в наших краях каждая собака знала. Старожилы поговаривали, что эти двое со школьной скамьи глаз друг с друга не сводили. А я-то их впервые увидела, когда сама в Заречье работать приехала. Они только-только расписались. Идут, бывало, по улице, а между ними будто искра невидимая светится. Иван к тому времени уже на тракториста выучился. Ох, и работник был! Бывало, солнце только-только край неба позолотит, а с колхозного двора уже гул его мотора раздается. Ладони у него всегда соляркой да землей пахли, мозолистые, широкие. А Танюша наша после педучилища в школу пошла, младшие классы взяла. У нее, наоборот, пальчики тонкие, ласковые. Вечно от нее мелом пахло, да яблоками спелыми, которыми ребятишки ее на переменках угощали. Разные такие, а друг без друга, казалось, и дышать не могли. Поженились они говорят шумно, всей деревней гуляли. Избу себе просторную справили, светлую. На окнах герань цветет, во дворе собака в будке цепью позвякивает, а из трубы вечерами такой вкусный дым от березовых поленьев тянется, что идешь мимо - и душа радуется. Детки у них пошли: сперва сынок Андрюша, а следом и дочка Наденька. Жили - любо-дорого посмотреть. Иван свою Таню берег так, что мужики в деревне иногда посмеивались. Приедет с поля, уставший, лицо пылью серое, а первым делом к ней: обнимет своими ручищами, в макушку поцелует, и усталость его будто ветром сдувает. В их доме всегда смех звенел. То Андрюша с отцом скворечник колотят, то Наденька с матерью пироги лепят. Я к ним бывало захаживала. Посидишь у них на кухне, выпьешь молока парного, и на сердце так спокойно становится. Но жизнь, милые мои, она ведь не всегда ровной тропинкой стелется. Иногда такие овраги под ноги бросает, что и не перепрыгнуть. Лето тогда выдалось жаркое, душное. Земля аж потрескалась от зноя. Мальчишки деревенские все дни на реке пропадали. Наша речушка, хоть и неширокая, да с норовом - омуты глубокие, вода местами ледяная, ключами бьет. Андрюше тогда двенадцать исполнилось. Как сейчас помню тот день. Я в медпункте сидела, журналы свои заполняла. Вдруг дверь распахивается, вбегает соседка их, бледная вся, губы трясутся, слова сказать не может. Схватила я сумку, бежала до реки так, что земли под ногами не чуяла. А там... Толпа стоит, молчит. И Иван на песке сидит. Огромный, сильный мужик, а плечи опущены, руки плетью висят. Вода у ног его плещется, равнодушная такая. Танюша даже не плакала. Она стояла рядом, белая, как снег зимой, и смотрела куда-то вдаль, за реку. Я к ней подошла, за руку взяла - а рука ледяная. И глаза такие, что я сама чуть не упала от той боли, что в них плескалась. Тяжело они это горе переживали. Тишина поселилась в их просторном доме. Смех ушел. Зайдешь, бывало, к ним - тишина, только половицы поскрипывают. Но, знаете, что меня тогда поразило? Они не отвернулись друг от друга. Не стали виноватых искать. Иван вечерами садился рядом с Таней, брал ее худые руки в свои мозолистые ладони и просто сидел. Долго-долго. А она голову ему на плечо положит и вздыхает тяжело. Только дочка Наденька их тогда и держала на свете. Ради нее вставали по утрам, ради нее печь топили. Годы шли. Боль понемногу травой зарастала. Наденька расцвела, в девушку превратилась. Коса русая, глаза отцовские - смешливые. В район ездила учиться. И тут снова беда в их ворота постучала. Хворь тяжелая на Наденьку навалилась. Нежданно, негаданно. Ох, сколько я тогда ночей у их постели просидела... На дворе осень поздняя, дождь со снегом в окна бьет, ветер воет, а в избе запах лекарств тяжелый висит. Танюша с лица спала, одни глаза остались. Иван свой трактор бросил, все по больницам с дочкой мотался. Мы всем селом молились, кто как умел. Да только не помогли ни врачи городские, ни слезы материнские. Забрала болезнь нашу девочку. Ушла она тихонько, только глаза прикрыла, а мы и сделать ничего не смогли. Я, грешным делом, думала тогда: всё. Конец. Такого ни одно человеческое сердце не выдержит. Душа не на месте была за них. Пришла я к ним как-то зимой, на сороковой день. Снегу тогда намело - еле пробралась в валенках по тропинке. Думала, застану их в темноте да в слезах. Открываю дверь в сени, а оттуда теплом пахнуло. Захожу в горницу. Печь жарко натоплена, дрова потрескивают. На столе чашки расставлены, а посередке блины стопочкой лежат, еще горячие, маслом блестят. Танюша сидит у окна, стопка тетрадей перед ней, она их красной ручкой проверяет. А Иван у печки сидит, деталь какую-то железную тряпицей протирает, вдумчиво так, не торопясь. Увидел меня, поднялся навстречу, стул пододвинул. - Проходи, Семёновна, - говорит, а голос тихий, но ровный. - Танюша вот пирогов напекла, садись чай пить. Смотрю я на них и думаю: батюшки, да откуда же в них столько силы берется? А Танюша тетрадки отодвинула, посмотрела на меня глазами своими глубокими, в которых вся скорбь мира застыла, и говорит тихо: - Я, Валя, вчера в школу вернулась. Там у меня первоклашки. У Петьки Смирнова, знаешь ведь, мать пьет, он в школу голодный ходит. А у Иринки куртка тонкая, мерзнет она. Как я их брошу? Кому пуговицу пришить, кого покормить, по голове погладить... Чужих-то детей, Валь, не бывает. И я поняла... Беда эта их не сломала и злобой не напитала. Все обиды на судьбу в них как-то перегорели. Осталась только огромная, нерастраченная любовь. Раз уж своим детям не довелось эту любовь отдать, они решили ее на других пролить. С тех пор их дом стал для всей деревни причалом. Двери не запирались. То соседский парнишка прибежит к Ивану - велосипед починить, то девчонки к Тане придут - задачу решить да чаю с вареньем попить. Иван по весне всем одиноким старухам огороды пахал, денег никогда не брал. Махнет рукой: "Свои же люди, сочтемся". А Танюша... Сколько она сиротских слез утерла, сколько добрых слов нашла для тех, кому тошно было. Я как-то зашла к ним в летний вечер. Солнце садится, небо розовое, кузнечики в траве трещат. Захожу во двор, а там картина... Иван сидит на скамейке под яблоней, старый уже, седой, морщины по лицу глубокими бороздами разбежались. Рядом Танюша, тоже с серебром в волосах, плед на плечи накинула. А вокруг них ребятня деревенская носится. Кто-то яблоки грызет, кто-то с их собакой играет. Иван обнял Таню за плечи, она к нему прислонилась. Смотрят они на эту детвору, и такие у них лица светлые, такие умиротворенные. Нет в них злобы на судьбу, нет обиды. Только тихая, глубокая благодарность за то, что они есть друг у друга, и за то, что могут быть нужны другим. Смотрела я тогда на них и думала: вот ведь что значит - настоящими людьми остаться. Не обозлиться на белый свет, потеряв самое дорогое, а сберечь в себе любовь. Не запереть сердце на железный засов, а распахнуть его настежь, чтоб чужой беде там место нашлось. Часто я их вспоминаю. Теперь уж они совсем старенькие стали, Иван с палочкой ходит, Танюша видит плохо. Но как встретишь их на улице - всегда вместе, всегда под руку. И от одного их вида на душе так тепло становится, что все свои собственные горести да болячки вмиг забываются. Вот ведь как бывает... Жизнь бьет, ломает, а человек, если в нем корень любви крепок, только новые ростки пускает, еще гуще прежнего. Ваша Валентина Семёновна.

Метель в деревне.

«ВСЯ ДЕРЕВНЯ ТРЕБОВАЛА ПОСАДИТЬ ЭТОГО МАЛЬЧИШКУ В ТЮРЬМУ ЗА ВОРОВСТВО. А КОГДА УЗНАЛИ ПРАВДУ, СУРОВЫЕ МУЖИКИ ПЛАКАЛИ» У нас в народе очень любят старую поговорку: «Яблоко от яблони недалеко падает». Как же часто мы, взрослые, умудренные опытом люди, с жестокой легкостью вешаем этот страшный ярлык на чужих детей. Если семья неблагополучная, если отец беспросветно пьет, а мать сбилась с пути или умерла — всё, значит, и ребенок обязательно вырастет преступником. Мы начинаем смотреть на такого подростка через лупу, заранее ожидая от него подлости. Замечаем каждую его оплошность, каждый грубый взгляд, каждый неверный шаг, и сами, шаг за шагом, загоняем его в глухой угол. А из угла он начинает отчаянно огрызаться, как затравленный волчонок. Именно таким колючим волчонком в нашей деревне был четырнадцатилетний Димка Николаев. Судьба у мальчишки была страшная, заклятому врагу не пожелаешь. Мать его, тихая и безответная женщина, сгорела от тяжелой двусторонней пневмонии, когда Димке было всего десять лет. Отец, Николай, мужик изначально слабый духом, горе свое решил утопить на дне стакана. Да так там навсегда и остался. Дом их, когда-то крепкий, ухоженный и светлый, за четыре года превратился в жуткую, почерневшую развалюху с выбитыми окнами, кое-как затянутыми мутной полиэтиленовой пленкой. Димка рос сам по себе, как сорная трава. Вечно голодный, нечесаный, худой как щепка. Зимой и летом он ходил в огромной, с чужого плеча отцовской куртке, пропахшей махоркой, и в стоптанных, дырявых резиновых сапогах. Взгляд у него стал тяжелым, исподлобья, пронзающим насквозь. В школе он сидел на самой задней парте у окна, принципиально не открывал учебники, дерзил учителям и постоянно лез в жестокие драки с благополучными мальчишками. Деревенские бабы гоняли его от своих заборов, подозревая во всех смертных грехах: то яблоки в чужом саду ночью пропадут, то стекло на заброшенной ферме кто-то разобьет — конечно, это всё Димка-безотцовщина! Учителя на педсоветах в один голос требовали от директора исключить его из нашей сельской школы, отправить в интернат для трудных подростков. Только я, как его классный руководитель, стояла насмерть, грудью закрывая амбразуру. Я ведь учила его покойную мать. Я смотрела в эти злые, ершистые глаза четырнадцатилетнего пацана и видела там вовсе не будущего бандита. Я видела там чудовищную, разрывающую грудную клетку боль ребенка, который оказался абсолютно никому не нужен в этом огромном, равнодушном мире. Но однажды в конце ноября грянул гром, после которого даже у меня в первый момент опустились руки. Стояла слякотная, мерзкая погода. Глубокая грязь на деревенских дорогах уже крепко схватилась первыми ночными заморозками. Я сидела дома, проверяла стопку тетрадей по русскому языку, когда с улицы донесся истошный женский крик. Кричала наша соседка, тетка Зинаида, женщина сварливая, скандальная и очень острая на язык. Я накинула пуховую шаль, выскочила на крыльцо и увидела, как по улице, отчаянно размахивая руками, бежит Зина: — Люди добрые! Вора держите! Димка Николаев бабку Шуру слепую обокрал! Держи гаденыша! Через десять минут почти вся деревня, побросав домашние дела, сбежалась на площадь к нашему сельпо. Местный участковый, Саня, крепко держал за шиворот отбивающегося, вымазанного в грязи Димку. Мальчишка тяжело, со свистом дышал, из разбитой губы (видимо, кто-то из мужиков в пылу погони уже успел приложить тяжелую руку) на грязный воротник куртки капала яркая кровь. Но он не плакал. Ни единой слезинки. Он смотрел на разъяренную толпу взрослых с такой ледяной, презрительной усмешкой, что мне стало физически страшно. — Ах ты ж змееныш! — надрывалась Зинаида, красная и потная от праведного гнева. — Я сама, своими собственными глазами видела! Иду мимо Шуриного дома, смотрю — этот гад с веранды выпрыгивает! А в руках — шкатулка ее резная! Та самая, старинная деревянная, в которой она свои «гробовые» деньги хранит да покойного деда медали за отвагу! У слепой, беспомощной старухи последнее отнял! Тьфу, выродок! В тюрьму его, Саня, оформляй! Толпа угрожающе загудела. Мужики сурово сжимали кулаки, бабы громко причитали. Баба Шура была нашей всеобщей деревенской болью. Ей было под девяносто. Абсолютно слепая, крошечная, сухонькая старушка, похожая на одуванчик. Единственный сын ее давно погиб на Севере, жила она на самом краю деревни в старом, ветхом домике. Мы, соседки, конечно, заходили к ней по очереди, приносили горячий хлеб и молоко, но постоянно сидеть с ней никто не мог — у всех свое огромное хозяйство, коровы, дети, огороды. Обокрасть слепую, беззащитную бабу Шуру — это было преступлением, за которое в деревне могли и сами скорый суд устроить, без всякой полиции. Участковый сильно тряхнул Димку за воротник: — Где шкатулка, пацан? Куда спрятал? Зинка говорит, ты за сарай с ней шмыгнул, а на улицу уже пустой выскочил. Отдашь по-хорошему — срок меньше дадут. Говори, кому говорю! Димка сплюнул соленую кровь прямо под ноги участковому, поднял свои колючие, волчьи глаза и процедил сквозь зубы: — В болото я ее выкинул. Нету шкатулки. Сажайте. Мне плевать. Толпа ахнула от такой наглости. Кто-то из мужиков рванулся вперед, чтобы наотмашь ударить парня, но я не выдержала. Я растолкала людей локтями, встала прямо между здоровыми мужиками и худым Димкой, загородив его собой. — Стойте! — крикнула я так громко и властно, как только мог кричать учитель с сорокалетним стажем работы. — Не сметь бить ребенка! Саша, держи его пока здесь. А я побегу к бабе Шуре. Надо проверить, жива ли она там вообще, и разобраться, что именно пропало. Не по-людски это — судить парня без потерпевшей! Я бежала на край деревни так быстро, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. Я боялась самого страшного — увидеть в доме перевернутые вещи, замерзающую, напуганную или, не дай Бог, избитую ради денег старушку. Я с силой толкнула скрипучую калитку. И сразу споткнулась взглядом о странное. Дорожка к дому была дочиста выметена от свежего снега. Возле крыльца аккуратной, ровной поленницей лежали свеженаколотые березовые дрова. Я зашла в сени, потом в избу — и замерла, боясь поверить своим глазам. В доме было невероятно, одуряюще тепло. Жарко натопленная русская печь тихо и уютно гудела. На плите стоял закипающий чайник. Полы были чисто вымыты, нигде ни соринки. Сама баба Шура сидела в своем старом кресле-качалке, в чистом теплом фланелевом халате, и наощупь, привычным движением перебирала толстую шерстяную пряжу. — Кто там? — тихо спросила она, безошибочно услышав мои тяжелые шаги. — Шура, это я, Вера Павловна, — выдохнула я, опускаясь на деревянную табуретку от дикой слабости. — Шура, милая... Димка Николаев сегодня у тебя был? Он тебя обокрал? Зинка видела, как он в окно со шкатулкой лез. Вся деревня сейчас там у магазина собралась, его в тюрьму забирают... Баба Шура вдруг выронила клубок пряжи. Ее слепые, покрытые бельмом выцветшие глаза широко распахнулись. Она закрыла лицо сухими, морщинистыми руками и горько, навзрыд заплакала. — Обокрал?! — страшно заголосила старушка. — Да вы что там все, ослепли?! Ослепли хуже меня?! В тюрьму моего мальчика?! Да он же мне жизнь спас! Он же ангел мой! Вера, веди меня к ним! Быстро веди, пока не покалечили! Я ничего не понимала, в голове всё смешалось, но спорить не стала. Я быстро накинула на бабу Шуру теплый пуховик, крепко взяла ее под руку, и мы поспешили к сельпо. Толпа всё так же угрожающе гудела. Димка стоял, прислонившись спиной к кирпичной стене магазина, всё с той же равнодушной, колючей усмешкой ожидая своей участи. Когда люди увидели меня, ведущую под руку слепую бабу Шуру, они в недоумении расступились. Наступила мертвая, звенящая тишина. Старушка вырвала свою сухую руку из моей. Она тяжело дышала, поворачивая слепую голову к толпе односельчан. — Люди... — ее тихий, дрожащий голос разнесся над замерзшей площадью, и каждый вздрогнул. — Что же вы творите, ироды? Кого вы судите? Вы в души свои черствые загляните! Она перевела дух и начала рассказывать то, от чего у здоровых, крепких мужиков на глазах предательски выступили слезы. Оказалось, месяц назад, в самые первые жестокие заморозки, баба Шура сильно заболела. Дров наколотых не было, печь остыла до ледяного состояния. Она лежала под тремя ватными одеялами и просто ждала смерти, потому что не было сил даже доползти до двери и крикнуть соседям. Глубокой ночью она услышала, как скрипнуло окно на веранде. Она испугалась, думала — воры лезут. Но человек не пошел шарить по шкафам. Он тихо прошел к печи. Растопил ее. Принес два ведра воды из колодца. Осторожно поставил на стол горячий чайник и кусок свежего хлеба. И так же молча, через окно, ушел в темноту. Он приходил каждый вечер. Месяц подряд. Он ни разу не сказал ни слова, чтобы ломающийся подростковый бас его не выдал. Он колол дрова, мыл полы старой тряпкой, топил печь. — Но я же не совсем дура выжившая из ума, — плакала баба Шура. — Я хоть и слепая, а нюх у меня собачий. От него дешевой махоркой пахло, которую только Колька-пьяница на всей улице курит, куртка пропахла. Я Димкино тяжелое, простуженное дыхание из тысячи узнаю. Я его однажды вечером сама за руку поймала, когда он хлеб на стол клал. Спрашиваю: «Дима, сынок, ты зачем окно-то ломаешь? Дверь же открыта». А он мне басом своим так грубо отвечает: «Дверь у вас перекосило, баб Шур, скрипит на всю улицу. А через калитку я днем не пойду. Увидят деревенские — засмеют. Скажут, Николаев-младший в тимуровцы заделался. Мне западло». В толпе кто-то громко всхлипнул. Зинаида, которая подняла весь этот крик, стояла красная как вареный рак, в ужасе закрыв рот обеими руками. — А откуда у него деньги на свежий хлеб и тушенку?! — крикнул кто-то из мужиков с задних рядов. — А я скажу откуда! — вдруг подал голос хозяин нашего магазина, крепкий дядя Миша. — Он у меня по вечерам тяжелые фургоны с товаром разгружает. Я ему наличными деньгами не давал, знал, что батька-алкаш отнимет и пропьет. Я ему хлебом, молоком да колбасой платил. Думал, он сам ест, худой же как щепка. А он, значит, бабке носил... вон оно как вышло. — А шкатулка? — пролепетала потрясенная Зина. — Я же точно видела шкатулку! — Дура ты, Зинка, глазастая! — в сердцах сплюнула баба Шура. — Крыша у меня на веранде прохудилась. Я ночью не спала, слышу — прямо по деревянной крышке комода капает, звонко так: кап-кап! Утром ощупала шкатулку руками — а дерево всё насквозь мокрое. Я вчера сама Димку попросила: «Сынок, возьми шкатулку, спрячь ее в сарае под половицу, в сухое место. Там медали дедовы, заржавеют от воды». Он ее в сарай и понес! А ты, окаянная, крик подняла, испугала парня! Он же от тебя потому в другую сторону и побежал с пустыми руками, чтобы ты сарай не увидела, чтобы деньги мои не засветить перед чужими! Защищал он меня, глупую! Все как по команде повернулись к Димке. А мальчишка, этот колючий, жестокий, ненавидящий весь мир волчонок, который не проронил ни слезинки, когда его били и тащили в полицию... этот четырнадцатилетний пацан стоял, прижавшись затылком к холодной кирпичной стене, и плакал. Крупные слезы текли по его грязным щекам, смывая кровь с разбитой губы. Ему было невыносимо стыдно и больно. Больно от того, что его главную, сокровенную тайну — его огромное, невероятно доброе, отчаянно нуждающееся в любви сердце — вытащили на свет и показали всем этим взрослым. Его многолетнюю броню пробили. Наш участковый, здоровенный суровый мужик, медленно разжал пальцы и отпустил куртку парня. Подошел к нему вплотную, неуклюже обнял за худые, острые мальчишеские плечи и тихо, но так, чтобы слышали абсолютно все, сказал: — Прости меня, брат. Прости нас всех, дураков старых, если сможешь. Мужик ты. Настоящий мужик. Димку, конечно, никуда не посадили. И к пьющему отцу в холодную развалюху он больше не вернулся. В тот же вечер наши мужики собрались, пошли к Кольке и так с ним жестко «поговорили», что тот на следующий день сам поехал в райцентр в опеку и подписал бумаги о согласии на патронат. По закону слепой старушке опеку бы никто не дал. Поэтому опекуном официально стал наш дядя Миша, у которого своих трое сыновей уже выросли и разъехались. Димка переехал жить в теплый дом к дяде Мише, но каждый день после школы бежал к бабе Шуре. Наши мужики за два выходных дня перекрыли ей текущую крышу, починили перекошенную дверь и гнилой забор. Дядя Миша взял Димку к себе на полставки уже официально, учеником экспедитора, и начал платить настоящую, честную зарплату. А в школе моего Димку было просто не узнать. Озлобленный волчонок исчез без следа. Появился серьезный, основательный, немногословный парень. Он пересел за первую парту и начал учиться. Потому что теперь ему было ради кого стараться. Вечерами он читал слепой бабе Шуре книги вслух, а она нежно гладила его по вихрастой голове и называла своим единственным ангелом-хранителем. Дорогие мои девочки. Как же часто мы, не задумываясь, судим людей по грязной, рваной обертке. Нам кажется, что если подросток огрызается, курит и прячет глаза — значит, он пропащий, гнилой человек. Но помните одну простую, великую истину. Ни один ребенок на свете не рождается злым. Агрессия, колючки, цинизм, показное хамство — это всего лишь тяжелая, уродливая броня, которой они пытаются закрыть свою израненную, кровоточащую душу от наших несправедливых ударов. Иногда, чтобы превратить малолетнего, никому не нужного «преступника» в настоящего, благородного мужчину, не нужны спецшколы, угрозы участкового и железные решетки. Нужно просто перестать видеть в нем вора. Нужно просто однажды доверить ему свою жизнь, как это сделала старая слепая старушка. Любовь, дорогие мои, отмывает любую, самую черную грязь. Искренняя любовь и доверие способны растопить самый страшный многолетний лед в сердце брошенного ребенка. Никогда не спешите ставить крест на людях. Иногда за самым суровым, волчьим взглядом прячется именно тот человек, который глубокой ночью, рискуя собой, придет разжечь печь в вашем замерзающем доме. Рассказы Веры Павловны https://vk.com/club240174293

Отдай свою премию, нам на море не хватает, — заявила невестка свекру..