КОНТРАСТЫ ЭПОХ

В тобольском губернаторском доме по вечерам зажигали лампу рано. Электричество работало с перебоями, свечей не хватало, и единственным надёжным источником света оставалась керосиновая лампа с пожелтевшим абажуром, которую ставили на край обеденного стола. Именно к этой лампе каждый вечер подсаживался человек, ещё недавно управлявший империей от Варшавы до Владивостока, открывал книгу и начинал читать вслух. Николай Александрович не пропустил почти ни одного вечера. Даже когда охрана менялась и новые солдаты ходили по коридору тяжелее прежних, даже когда из Петрограда приходили тревожные слухи, он садился за стол ровно в половине девятого. Дочери устраивались рядом, Александра Фёдоровна ложилась на диван из-за больных ног, Алексей чаще слушал из соседней комнаты. Эту привычку он сохранил до самого конца. Последние записи в дневнике, сделанные в Екатеринбурге летом 1918 года, по-прежнему содержали названия прочитанных книг. Как будто перечень страниц мог удержать порядок жизни, которая у

На портрете кисти Александра Рослина она чуть наклоняет голову, будто прислушивается к чему-то за пределами рамы. Тонкая шея, припудренные волосы, розовое платье с кружевом у горла. И глаза, в которых нет ни страха, ни самодовольства. Только внимание. Вильгельмина Гессен-Дармштадтская приехала в Россию летом 1773 года. Ей было семнадцать лет, и она ещё не знала, что этот портрет переживёт её на столетия. Екатерина II выбирала невесту для сына Павла так, как выбирают ткань для парадного платья: придирчиво, расчётливо, с оглядкой на свет и на то, как ляжет узор. Из трёх сестёр Гессен-Дармштадтских, привезённых в Петербург на смотрины, Вильгельмина показалась императрице самой подходящей. Живая, но не дерзкая. Красивая, но без той яркости, которая пугает. Павлу она понравилась сразу. Он влюбился так, как влюбляются в девятнадцать лет: стремительно, безоглядно, не различая лица от собственной мечты о нём. Свадьбу назначили на сентябрь. Перед венчанием Вильгельмина приняла православие и пол

Первого февраля 1866 года мостовая на Маркет-стрит в Линне, штат Массачусетс, покрылась таким льдом, что даже извозчики не решались пускать лошадей рысью. Мэри Паттерсон шла к подруге и несла под мышкой старый томик Библии в потёртом кожаном переплёте. Она поскользнулась резко, некрасиво, всем телом ударившись о мёрзлую землю. Затылок глухо стукнулся о камень. Прохожие подбежали, подняли её, кто-то побежал за доктором. Мэри лежала на руках у незнакомого мужчины и не могла пошевелить спиной. Врач, осмотревший её тем же вечером, покачал головой. Сотрясение, повреждение позвоночника, возможный паралич. Он сказал знакомым, что эта женщина, скорее всего, не встанет. И ничего удивительного в этом прогнозе не было: Мэри Паттерсон было сорок четыре года, и большую часть из них она провела в болезни. Но на третий день после падения произошло нечто такое, чего доктор Элвин Кашинг объяснить не смог. Чтобы понять, что случилось в ту февральскую ночь, нужно вернуться на двадцать два года назад. В и

В январе 1920 года в иркутскую тюрьму привели женщину двадцати шести лет. Конвойный записал в журнал: «Тимирёва Анна Васильевна, добровольно последовала за арестованным». Слово «добровольно» он подчеркнул, будто не поверил сам себе. Она не была ни женой, ни родственницей. Формально у неё не было никакой обязанности входить в эти ворота. Но когда Колчака сняли с поезда и повели под конвоем, Анна подошла к начальнику караула и сказала, что желает быть арестованной вместе с ним. Никто из допрашивавших её потом не мог понять этого поступка до конца. В протоколах он выглядел нелепо, почти театрально. Следователи возвращались к нему снова и снова, точно пытались найти скрытый расчёт там, где его не было. Семь недель спустя Колчака расстреляли на берегу реки Ушаковки. Анна осталась в камере. И оставалась в разных камерах, пересылках, бараках и ссыльных посёлках ещё почти тридцать лет. Они познакомились в Гельсингфорсе в 1915 году. Анне было двадцать два, она приехала с мужем, морским офицером

Когда я впервые наткнулась на переписку графини Ростопчиной с парижской подругой, меня поразила одна деталь. Графиня извинялась за «невозможность перевести некоторые русские понятия без ущерба для собственной репутации». Что же это были за слова, которые образованные, блестящие люди не решались произнести при гостях из Европы? Зимой 1812 года в петербургском салоне княгини Голицыной собралось пёстрое общество. Французский посланник граф де Лаваль, ещё до войны, расспрашивал русских офицеров о планах на весеннюю кампанию. Молодой поручик Измайловского полка, слегка захмелев, брякнул: «Авось пронесёт!» Повисла тишина. Де Лаваль потребовал перевода. Княгиня побледнела. Как объяснить французу слово, в котором сплелись надежда, фатализм и полное отсутствие плана? «Может быть» не подходило. «Бог даст» звучало слишком религиозно. А прямой смысл, «положимся на случай, потому что так проще», выставлял русское дворянство племенем беспечных дикарей. И это была главная проблема «авось». Слово выда

Запись от третьего июля тысяча девятьсот восемнадцатого года по старому стилю. Серое утро, потом солнце. Играли в безик с Николаем. Температура в комнате двадцать два градуса. Александра Фёдоровна поставила точку, закрыла тетрадь и положила перо. На этом дневник обрывается. Не потому, что она решила перестать писать, а потому, что следующей ночью семью увели в подвал. В этих последних строчках нет ничего, что напоминало бы о приговоре, о близкой гибели, о конце трёхсотлетней династии. Погода. Карточная игра. Температура воздуха. Будто перед ней обычный вечер, за которым непременно придёт обычное утро. И именно это спокойствие оказалось самым тревожным из всего, что она оставила. Привычка вести дневник появилась у неё задолго до русского престола. Принцесса Аликс Гессенская начала записывать события ещё в юности, при дармштадтском дворе. Тетради были невелики, записи коротки. Она фиксировала встречи, прогулки, книги, письма, погоду. Иногда вписывала цитаты из Библии или англиканских мол

Печь ещё дышала теплом от утреннего хлеба, и внутри пахло горелой соломой и лавандой, которую бабка Пелагея бросила туда за час до этого. На лавке лежал младенец, завёрнутый в чистое льняное полотно, и Пелагея разминала в деревянной квашне кусок ржаного теста, глядя на него так, словно взвешивала не муку, а чью-то жизнь. Мать сидела в углу и не поднимала глаз. Ей было девятнадцать, и первый ребёнок ушёл прошлой зимой, не прожив и трёх дней; второй сейчас лежал на лавке, синеватый у губ, и дышал так тихо, что казалось, будто он уже решает, оставаться ему или нет. – Тащи лопату, – сказала Пелагея, не оборачиваясь, и в голосе её не было ни жалости, ни страха, только сухая деловитая уверенность женщины, которая делала это уже раз сорок и знала, что говорить с матерью сейчас всё равно бесполезно. Лопату принёс свёкор. Он поставил её к печному устью и вышел, потому что мужчинам в этой избе делать было нечего. Обряд препекания начинался всегда одинаково: с теста, с печи, с молчания и с той ос

Гроб открывали в темноте, при свечах, и комендант крепости потом записал в рапорте, что лицо усопшего изменилось до неузнаваемости. Ноябрьская жара Таганрога сделала своё дело: тело, которое два месяца везли через всю Россию, не было похоже на того человека, которого провожали из дворца. Елизавета Алексеевна, супруга Александра, не поехала за гробом. Она осталась в Таганроге и писала матери письма, в которых ни разу не употребила слово «смерть». Она писала: «катастрофа», «наше несчастье», «событие 19 ноября». Через пять месяцев она скончалась по дороге в Петербург, в Белёве, и её дневники исчезли. Николай I, вступивший на престол в декабре 1825 года, распорядился опечатать все бумаги брата. Часть документов была уничтожена. Другая часть хранилась в особом конверте с надписью, сделанной рукой Александра III: «Хранить. Не вскрывать без особого указания». Смерть Александра I в Таганроге 19 ноября 1825 года остаётся одСмерть Александра I в Таганроге 19 ноября 1825 года остаётся Смерть Алек

В шкатулке из карельской берёзы, которую нашли в кабинете Александра II после его гибели, лежали четырнадцать писем. Все они были написаны одной рукой, одной женщиной, на русском языке. И ни одно из этих писем не должно было существовать. Император хранил их не в сейфе, а в обычной шкатулке, среди карандашей и печатей. Так прячут то, к чему хотят прикасаться каждый день. Женщину, писавшую эти письма, звали Екатерина Долгорукова. Она была русской, княжной, красавицей. И поэтому по закону Российской империи не могла стать императрицей. Вечером 1 марта 1881 года, когда изуродованное тело Александра принесли в Зимний дворец, Екатерина босиком пробежала по коридору, упала на колени у кровати и прижалась щекой к его руке. Придворные отвернулись. Не от горя. От неловкости. Потому что эта женщина, мать его детей, формально не имела права здесь находиться. Всё началось с Павла I. В 1797 году, едва получив корону, он подписал Акт о престолонаследии. Документ устанавливал порядок, при котором тро

В комнате на четвёртом этаже дешёвого пансиона в Ницце не было зеркала. Хозяйка уверяла, что постоялица сама попросила его снять ещё в первую неделю, в 1948 году. С тех пор прошло больше пятнадцати лет, а гвоздь в стене так и торчал, ничем не прикрытый. Каролина Отеро сидела у окна, выложив на подоконнике три монеты столбиком. Она делала это каждое утро. Пальцы, когда-то унизанные кольцами с сапфирами, двигались медленно, но точно, будто прикасались к фишкам на зелёном сукне. Когда-то одна такая фишка стоила больше, чем весь этот пансион вместе с улицей, на которой он стоял. Когда-то крупье в Монте-Карло узнавали её по походке ещё от дверей и посылали за шампанским, не дожидаясь просьбы. Теперь за стеной кашлял сосед, внизу пахло варёной капустой, а Каролина собирала монеты обратно в жестяную коробку и закрывала крышку так осторожно, словно внутри лежала не мелочь, а последние бриллианты Картье. Она родилась в 1868 году в галисийской деревне Вальга, и первые одиннадцать лет её жизни па