Рассказы от Анны Медь

Автолавку слышно было от моста.. старый фургон гремел на колдобинах так, что стекла в домах дребезжали. Я каждый четверг оказывалась у калитки, хотя нарочно не выходила. Просто совпадало, то грядки полоть, то белье снять. Совпадало – я себе так говорила. Тихон Кузьмич тормозил у клуба, откидывал борт и стоял, сутулый, с лицом в глубоких бороздах, будто его самого годами пахали. Бабы подходили, здоровались, а он бурчал и взвешивал молча. Только мне каждый раз в пакет попадало лишнее: то пачка масла, которую я не просила, то гречка. Я пыталась вернуть, а он отмахивался: – Не выдумывай, следующий. Сначала обижалась. Потом привыкла. А потом стало стыдно привыкать, и этот стыд сидел где-то под ребрами, ныл, напоминал о себе в сырую погоду. Кольцо обручальное Егора я крутила на пальце и думала: вот за ферму заплатят, отдам Кузьмичу за все. Но ферма платила так, что на картошку хватало, а на масло – нет. В тот четверг Раиса подошла к автолавке раньше всех. Я видела из-за плетня, как она что-то говорила Тихону, наклонившись к прилавку, а он мотал головой и двигал ящики. Раиса разносила почту по Гремячему, а заодно новости, которые никто не просил. Языком она работала побойчее, чем ногами. Потом Тихон отпустил мне как обычно, я взяла пакет, пошла к дому. Катька крутилась рядом, и Кузьмич сунул ей карамельку из кармана, свою, не с прилавка. Дочка схватила и побежала, а он даже не улыбнулся, только буркнул: – Иди давай. А уже на следующий день на ферме доярка Клавка спросила: – Дарь, а правда, что Кузьмич тебе продукты задаром возит? Спросила весело, но глаза были цепкие. Я ответила, что это ерунда, и отвернулась к своим коровам. Руки у меня ходили так, что подойник звякал о ведро. Через день Раиса попалась мне у колодца. Набирала воду и улыбалась широко, с таким видом, что сразу хотелось отвернуться. – Дарь, я гляжу, дети у тебя хорошо выглядят. Щечки вон какие. Молодец, справляешься. Сказала и ушла, а я стояла с ведром и не могла сдвинуться. Не от ее слов, от того, КАК она это сказала. Будто погладила и одновременно ущипнула. Вечером Катька прибежала со двора, где играла с соседскими. Забралась ко мне на колени, потерлась щекой и спросила тихо, серьезно: – Мам, а дядя Тихон, он теперь наш папа будет? Светка сказала, что ее мама говорит... Я замерла. Не от злости еще, нет. От того, что дочка смотрела с надеждой. Ей не сплетня была нужна, а отец. А я не могла ей этого дать. Я уложила детей спать, вышла на крыльцо. Воздух пах прелой ботвой, осень подбиралась, по утрам уже ложился иней на капустные листья. Я знала, откуда ветер дует, и терпеть не собиралась. На следующее утро пошла к Раисе. Она как раз выходила с сумкой почту разносить. Увидела меня и притормозила, подбородок чуть вперед выставила. – Раиса Петровна, – сказала я и удивилась, как спокойно вышло. – Ты зачем бабам рассказываешь, что Кузьмич меня кормит? Какое тебе дело до моего пакета? Она замахала руками, мол, ничего не говорила, люди сами видят, что ж я, виновата, что у людей глаза есть? – Раиса, – я шагнула ближе. – Еще раз услышу – поговорим по-другому. Ты меня знаешь. Она подхватила сумку, буркнула что-то и заторопилась по улице. Ноги несли ее быстрее обычного, и цветастый подол мелькал за штакетником. Я вернулась домой, села на табуретку и минуту просто сидела: ладони на коленях, пальцы подрагивают. Вроде и сказала все правильно, а внутри было пусто и гулко. А ведь было время – Раиса сама стучалась ко мне в дверь, зимой, с красными от мороза руками. Но об этом я тогда думать не хотела. Притихла Раиса, да. На неделю. Только в четверг, когда автолавка снова загремела от моста, я заметила: Раиса стояла у клуба и разговаривала с Тихоном. Долго, впрочем, я не считала. Просто видела, как Тихон хмурился, как тер затылок ладонью. А Раиса говорила и говорила, руки у нее ходили так, будто она комаров отгоняла. В следующий четверг у автолавки собралась очередь: бабы из ближних домов, дед Митяй с палкой, молодая Танька с коляской. Я встала в хвост, сумка пустая, деньги в кармане, все, что оставалось с получки. Тихон торговал, как и всегда: взвесил, отсчитал, следующий. Когда подошла моя очередь, Раиса вдруг заговорила. Стояла за мной, но голос поставила так, чтобы слышала вся улица: – Кузьмич, ты Дарье-то опять двойную порцию положишь? Или нынче по совести? Тихон поднял глаза. Лицо у него вздрогнуло на мгновение и снова застыло. – Что я, а ничего я, – Раиса развела руками, обращаясь к очереди. – Одни на ферме спину гнут, другие так кормятся. Я сама к Кузьмичу подходила, просила в долг муки к празднику – отказал. А кому-то, видать, и без праздника отпускает. В очереди стало тихо. Дед Митяй закашлялся. Танька с коляской уткнулась глазами в ребенка. Бабы же смотрели кто в землю, кто в небо. Никто не вступился. Раиса почувствовала тишину и добавила уже мягче, заботливо: – Я ж не со зла, Дарь. Просто непорядок это. Одним – в долг, другим – от ворот поворот. Обидно ведь. Тихон хлопнул ладонью по прилавку: – Хватит! Но Раиса только отмахнулась, мол, я свое сказала, а дальше люди сами разберутся.

Фаина удалила его номер на третий день. На четвертый – восстановила из корзины... Глупость, конечно. Но когда человек уходит, сказав «ты стала неинтересной», ни одна глупость не кажется последней. Хочется еще одну совершить. И еще, и еще, пока не выстроится из них какая-нибудь лестница наверх или хотя бы стеночка, за которую можно спрятаться. Квартира после Ивана осталась странная, вроде та же, а пустоты прибавилось. Его вещей-то было немного: брюки, джинсы, три рубашки, бритва на полке в ванной, початая пачка овсяного печенья на верхней полке шкафа. Он это печенье прятал, будто кто-то мог польститься. Фаина нашла пачку через неделю, открыла, понюхала. Пахло картоном и Иваном. Иван не относился к тем мужчинам, про которых потом причитают подругам. Тонкий, гибкий, он сутулился так, будто извинялся за собственный рост. Волосы – с пробором посередине, аккуратные, но какие-то несовременные, как у учителя математики из районной школы.

На нашей свадьбе было две "невесты"... Свекровь спросила за месяц, какого цвета будет мое платье. Я ответила: белое, классическое. Она кивнула, и больше мы к этому не возвращались. Я тогда еще не знала, что Зоя Аркадьевна ничего не спрашивает просто так. Надо сказать, Зоя Аркадьевна – женщина особенная. Бывшая танцовщица, она привыкла к сцене, к аплодисментам, к тому, что на нее смотрят. Узкая в плечах, она держалась так, будто занимала полкомнаты, привычка со сцены, наверное. Темные волосы с ранней сединой на висках, аккуратный боб и манера наклонять голову, когда слушает, будто не слушает вовсе, а оценивает выступление – вот какая она, моя свекровь. Денис, мой муж, был у нее единственным ребенком. Растила она его одна, о чем не уставала напоминать.

На спинке стула висела юбка другой женщины, бежевая, с мелкими пуговицами, ниже колена... Юлия стояла в дверях кухни, еще в дорожной куртке, еще с сумкой через плечо, и смотрела на эту юбку так, будто не могла поверить в то, что это происходит с ней. В последний момент на работе отменился большой заказ, и Юлия вернулась на полдня раньше. Позвонить Толику не подумала: зачем звонить домой, если ты просто едешь домой? Ключ повернулся мягко, в прихожей пахло чужими духами – сладковатыми, густыми, совсем не теми, которыми она пользовалась. В доме было тихо, на первом этаже – никого, видимо, муж и обладательница юбки были наверху. Конечно, Юлия поняла все сразу. Не то чтобы ожидала, нет, такого ожидать невозможно, сколько бы ни прожила с человеком. Но поняла: по юбке на стуле, по женским босоножкам рядом с мужниными ботинками. Поняла по запаху, по тому, как тихо было в доме: не пустая тишина, а именно та, когда кто-то спит наверху и не ждет, что войдут. Юлия машинально достала из кармана тюбик с кремом, выдавила на ладонь, растерла. Она так делала это при любом волнении: перед совещанием, перед разговором с начальством. От крема успокаивающе пахло лавандой, но этот запах совсем не перебивал аромат чужих духов. Юлия прошла на кухню и включила чайник. *** Она сделала еду на троих. Нарезала хлеб, достала масло, поставила банку с вареньем – абрикосовое, сама варила прошлым летом, потому что муж именно такое любит. Поставила на стол три тарелки, три вилки, три ножа. Сварила кофе в турке: Толик любил именно такой, не из кофеварки, а в турке, с пенкой. Юлия налила себе, села за стол и стала ждать. Толик спустился первым. Вышел на кухню в футболке, в домашних штанах, зевнул на ходу. Увидел Юлию, остановился как вкопанный. Зевок оборвался, челюсть осталась приоткрытой, как у человека, которому по затылку попали мячом. – Юль... Ты чего? Ты же... вечером должна была приехать... – Садись, – сказала она. – Кофе стынет.

В плацкарте пахло вареными яйцами, колбасой и чем-то несвежим... Ничего удивительного, впрочем. Накануне я моталась в Сергиев Посад к подруге, а домой, в Воронеж, возвращалась через Москву ночным поездом. Подруге я варенье отвозила. Она не просила, но я же лучше знаю, что ей нужно. Вот и про Полину, невестку, я тоже всегда все лучше знала. Что готовить, как стирать, в какой шапке водить Тимошку гулять, какую кашу варить по утрам. Я-то думала, что помогаю. Кто ж еще поможет, если не я? С тех пор как я осталась без Вити, я жила одна в нашей двушке. Было тихо и скучно. Федька, сын мой, женился рано. Полина, прямо скажу, не пришлась мне по душе, о чем я ей и сыну постоянно припоминала. Когда словом, а когда и делом… Одним словом, я ехала в поезде. И напротив меня сидела Лариса, кондитер из Сергиева Посада. Смеялась она басом, резала колбасу складным ножом прямо на газете и рассказывала, а я слушала. *** – У меня свекровь была… Ох, подруга, – Лариса макнула хлеб в горчицу и откусила с хрустом, – святая женщина, если ее послушать. Все для нас делала. Все знала лучше всех. Я кивнула, конечно, мне это было знакомо. А у кого свекровь не такая?

Агата Федоровна копила деньги с тех пор, как ее старший внук пошел в первый класс... и об этом знала вся семья – и я, и Илья, и даже дети. Конверт лежал в платяном шкафу за стопкой постельного белья, и свекровь не прятала его. Каждый раз, когда мы приезжали к ней в гости, она отводила меня в спальню, выдвигала ящик и показывала: вот, Капочка, растет конверт-то. На внуков. На совершеннолетие старшему подарю, сколько накопится, потом снова буду копить. Агата Федоровна всю жизнь проработала на хлебозаводе, вышла на пенсию и принялась копить. Каждый месяц откладывала по пятьсот рублей, немного, но стабильно. Так продолжалось много лет. Обувь подклеивала, покупала самый дешевый творог, а на предложение «давайте мы вам привезем» отмахивалась: мне не надо, я сытая. Илья – ее сын, а была еще дочь Эмма, она жила где-то под Саратовом и звонила редко. Илья работал, зарплату нес в дом, но все-таки… Было в нем в последнее время что-то такое, что меня настораживало. *** Как-то я заметила, что Илья стал выходить на балкон с телефоном. Раньше он разговаривал при мне. А тут – закрывал балконную дверь, говорил тихо, возвращался и клал телефон экраном вниз. – Кто звонил? – поинтересовалась я в первый раз. – С работы, – отозвался Илья и потер ладони друг о друга, как делал всегда, когда хотел закрыть тему. Я кивнула. Потом еще раз кивнула через три дня, а еще – через неделю. Звонки были вечерами, иногда в выходные. Илья выходил, возвращался, молчал. Однажды я услышала обрывок, он говорил кому-то: – Подожди, я разберусь, – и это не было похоже на рабочий разговор. В другой раз он вернулся с балкона, и я заметила, что уши у него были красные. И я поняла, что кто-то давил на него, просил, требовал. Кто? Я поинтересовалась, он отмахнулся, мол, напарник, ерунда. Но напарнику не шепчут, от напарника не прячутся. Напарнику не говорят «подожди, я разберусь» таким тоном, каким говорят с человеком, которому должен. Мы жили не бедно, но и не шиковали. Двухкомнатная квартира в панельке, ремонт, который начали три года назад и застряли на ванной комнате, потому что плитка подорожала. Двое сыновей семнадцати и двенадцати лет. Илья занимался вентиляционными системами и зарабатывал нормально, я получала скромнее. Деньги расходились быстро: коммуналка, еда, бензин, секции, кредит за машину... Лишнего не оставалось. Поэтому, когда Илья стал что-то от меня скрывать, я не сразу подумала о деньгах. Я подумала о другом, о том, о чем думают все жены, когда муж начинает прятать телефон. И, что поделать, мысль эта была отвратительная. На работе коллега Валя рассказывала подруге по телефону, как ее бывший муж тоже все шифровался. Оказалось – содержал вторую семью. Вечером я ждала, пока Илья вернется. Он пришел позже обычного, в куртке, от которой пахло сигаретным дымом, хотя он бросил уже давно. Снял ботинки, прошел мимо, даже не посмотрев в мою сторону. – Ты где был? – По делам заезжал, – руки его привычно двинулись друг к другу, но он спохватился, сунул их в карманы. – Ты чего? – Я «чего», Илья? Ты какой-то не такой. У тебя все в порядке? – Все в порядке. – А если честно? Он посмотрел на меня – не зло, скорее устало. – Капа, ну хватит. Ты вечно выдумываешь. Устал, дел много. Разберусь – расскажу. Я хотела продолжить про то, что я не из воздуха претензии беру, что его «разберусь» тянется уже вторую неделю. Но он уже ушел в ванную комнату, и я слышала, как шумит вода, как он кашляет, как стучит зубной щеткой о стакан. Привычные звуки, которые раньше успокаивали, а теперь, наоборот, раздражали и настораживали. – Я не выдумываю, – проворчала я, когда он вышел из ванной комнаты. – И ты это знаешь. Илья закатил глаза. – Господи, Капа… Ну что тебе от меня надо? Я целый день мотаюсь по объектам, прихожу – ты допрос устраиваешь. Отстань, а? Он лег, повернулся к стене. Через минуту засопел или делал вид, что спит. Илья пообещал «объяснить позже», но «позже» не наступило. Он продолжал шифроваться и отмалчиваться. А через несколько дней я увидела, что он удалил историю звонков... *** Я молчала и терпела. Стирала его рубашки, складывала на полку, покупала продукты. Готовила, проверяла у младшего сына уроки, занималась другими домашними делами. Жизнь шла. И вдруг я поймала себя на том, что не спрашиваю Илью, что он хочет на ужин. Не из злости, просто мне стало все равно. Однажды Илья вернулся позже обычного и сразу лег. А я полезла в его куртку. Чеки из магазина, носовой платок, мелочь… И квитанция. Это была квитанция почтового перевода с указанием суммы, а в графе получателя стояло имя: Эмма Семеновна такая-то. Эмма – та его сестра. Младшая, из-под Саратова, про которую Агата Федоровна говорила сдержанно и кратко: – Эмма – это Эмма. То ли в долгах, то ли без работы, то ли то и другое разом. Свекровь не вдавалась в подробности, но однажды обронила: – Эмма всю жизнь ищет легкий путь, а он, как известно, ведет в тупик. Илья при упоминании сестры, с которой они всегда были очень близки, менял тему или замолкал, и я привыкла не спрашивать: семейная тема, больная, не моя. А теперь, конечно, выходило, что моя. Я сложила квитанцию, убрала в кошелек и долго стояла у кухонного окна, глядя на фонарь во дворе. Тот мигал. Я пыталась думать рационально: ну, может, она попросила, он и отправил. Своей сестре, свои деньги. Имеет право. Но что-то все-таки не давало мне покоя. Утром за завтраком я положила квитанцию на стол. – Это что? – удивился Илья. Посмотрел, взял, перевернул, его лоб напрягся. – Это я хотела у тебя спросить. – Откуда? – Выпала из кармана твоей куртки, – соврала я. Он нахмурился. – Это мои деньги, – пробормотал Илья. – Моя сестра. Не лезь. – Я не лезу, Илья. Она выпала, я увидела. – Ну и все, – он поднялся и с грохотом отодвинул стул. – И хватит шарить по моим карманам. Ты, что ли, контролер? Отчет тебе сдавать? Вот это было обидно. Будто я не жена, а проверяющая, которая пришла с папкой и требует документы. – Вопрос не в том, что я нашла, – сдержанно отозвалась я, – вопрос в том, почему ты прячешь. Илья оделся и ушел, оставив меня без ответа. *** Когда дверь за мужем закрылась, я убрала со стола, помыла посуду, вытерла крошки. Младший убежал в школу, старший – за ним. Квартира опустела, и в этой пустоте слово «контролер» продолжало звучать. Вечером позвонила подруга Ира, просто так, поболтать. Я рассказала все как есть, мол, нашла квитанцию. Видимо, он уже не в первый раз отправляет сестре деньги и злится, что я спрашиваю. Назвал контролером. – Проверь, – посоветовала Ира. – Как? – В историю платежей глянь. В тот вечер я впервые открыла мобильный банк карты Ильи, я знала пароль и стала листать операции. Деньги на Эммин счет уходили быстро. Месяц за месяцем. Я пролистала назад, насколько хватило терпения, заскринила все и закрыла приложение. Я не злилась, хотя его переводы и сказывались на нашем бюджете. Мне просто было неприятно. Если бы я только знала, что ждет меня впереди! *** В декабре мы отмечали день рождения старшего сына. Тиме исполнялось восемнадцать. Я к этому моменту получила премию и купила сыну хороший телефон с мощной камерой, у них с братом был свой видеоблог. Остальные деньги лежали на моей карте. Илья про премию знал, и при разговоре о ней его глаза вспыхивали то и дело, но я держала ухо востро. Мы решили так: именинник посидит немного с нами, а потом пойдет отмечать с друзьями. Восемнадцать ему все-таки. На день рождения к нам домой позвали только самых близких, в том числе и, разумеется, бабушку Агату. Все мы знали, каким будет ее подарок. И все мы знали, откуда у нее эти деньги. Это был ее ритуал, ее маленький подвиг – откладывать с пенсии. Свекровь покупала самую дешевую колбасу, перешивала старое пальто, вместо того чтобы купить новое, и по возможности ходила пешком, экономя на маршрутке. Внуки для нее были смыслом жизни. И вот, застолье. На столе было накрыто простенько, по-семейному. На моменте вручения подарков Агата Федоровна встала и торжественно начала: – Ну, Тимочка, – обратилась она к внуку, – деда нет, а я копила. Бабушкин вклад. Небогато, но от всего сердца. Она достала из сумочки конверт и протянула Тиме. Тот взял, улыбнулся, поблагодарил, раскрыл… Конверт был пуст. Точнее, не совсем. Там лежали аккуратно нарезанные бумажки. Секунду, может, две все молчали. Тима удивленно посмотрел на бабушку. Агата Федоровна взяла конверт из рук внука, заглянула, и глаза у нее тоже полезли на лоб. Губы у нее задрожали, руки мелко затряслись.

Когда золовка попала в больницу, я думала... ну вот, теперь-то назовет меня по имени. Не назвала. Ольга звала меня «эта» с первого чаепития, еще до свадьбы. Я тогда всю ночь катала коржи для «наполеона», руки от миксера сводило, крем переделывала заново, но торт вышел ладный, ровный, слоеный. Ольга попробовала краешек, отодвинула блюдце и повернулась к Эдуарду: – Эта у тебя хоть масло нормальное берет? Горчит торт-то. Надо сказать, масло было отличное, фермерское. Да и торты я готовила великолепно, все же это моя работа, я кондитер. Но Эдуард с Ольгой спорить не стал, пожевал нижнюю губу – он так делал всегда, когда не знал, что ответить, – и промолчал. На кухне потом шепнул: - Ну потерпи, Лар, она нервничает просто, шутка ли, с невесткой познакомиться. С тех пор так и покатилось. Много лет прошло с той первой встречи, Ольгин сын Тимур успел вырасти, огрубеть голосом и уехать в другой город работать. Голова Эдуарда поседела на висках. Да и мы с золовкой были уже не юные, тонкие и звонкие. А я для Ольги так и оставалась – «эта». Каждый обед, каждый праздник она говорила: «Передай этой соль», «эта опять опоздала», «ну, эта и не поймет». Можно привыкнуть к чему угодно, и к слову «эта» я тоже привыкла. Но иногда ловила себя на том, что моргаю часто-часто, пытаясь не расплакаться от этого пренебрежения. *** Осенью Ольга позвала нас на обед, она собирала соседей, подруг с работы, кого-то еще. Наверняка меня она звать не хотела, да куда денешься, раз «эта» замужем за ее братом. Я испекла к обеду шоколадный торт с вишней: тесто на сливочном масле, бисквит темный, пышный, пропитка вишневая, с кислинкой. Знала, что Ольга любит вишню, вот и хотела сделать ей приятное. Несла я этот торт, бережно прижимая к животу, чтобы не съехала глазурь. Поставила на стол между магазинными нарезками и закусками. Ольга скользнула взглядом по торту, прикусила щеку изнутри – я знала эту привычку, она всегда так делала, прежде чем сказать что-нибудь обидное, – и повернулась к соседке: – Ну вот, эта опять еды натащила. Сколько раз говорила: не надо таскать, все равно есть это невозможно. И засмеялась, тонко, через нос, слегка запрокинув голову. Хрупкая, тонкокостная, Ольга умела занимать собой все пространство, хотя места в ней было с наперсток. Соседки замолчали, одна уткнулась в тарелку. Я стояла с пустой коробкой в руках и моргала, моргала и чувствовала, как от горла до ребер все перетягивает тугой полосой. Ольга тем временем нарезала магазинный рулет, раскладывала по тарелкам аккуратно, без суеты. К моему торту не притронулась. Эдуард дотронулся до моего локтя. – Лар, сядь, ну чего ты, – буркнул и отвернулся. Я села. Обед тянулся. Ольга рассказывала про работу, когда говорили другие, поправляла их, перебивала. Она работала корректором в газете, всю жизнь исправляла чужие запятые, а заодно и чужие жизни, кстати, с запятыми у нее выходило лучше. Я сидела, крутила кончик платка на шее и думала: ну почему? Почему не попробовать кусочек торта, хотя бы из вежливости? Не ради меня, так ради приличия. А потом встала, сняла торт со стола и убрала обратно в коробку. – Раз не нравится, заберу. На работе оценят. Я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Ольга открыла рот, но я уже закрывала крышку. Руки не тряслись, и это было непривычно, обычно меня от золовкиных оскорблений дрожь била. В прихожей, когда я обувалась, меня догнала соседка Валентина. – Лариса, – шепнула она, и я вздрогнула от собственного имени. – Ваш торт так вкусно пахнет! И выглядит ну прямо как в кондитерской. Мне бы такой на юбилей, возьметесь сделать? Вот так, кто-то чужой назвал меня по имени и похвалил. А родная золовка за все годы – ни разу. *** Вечером Ольга позвонила Эдуарду. Я слышала из кухни, она не стеснялась, кричала в трубку так, что без громкой связи было слышно: – Твоя эта совсем обнаглела! Торт забрала прямо со стола! Я перед людьми! Ты поговори с ней! Эдуард повесил трубку, потоптался и пришел на кухню: – Ну может, правда, не носить Ольге больше ничего? Зачем злить, раз уж ей твоя стряпня не нравится? Это был его способ любить: никогда не выбирать сторону. *** А зимой Ольга слегла. Эдуард позвонил со смены и тянул слова еще сильнее, чем обычно: – Лар, сестру увезли в больницу. Ты бы... сходила к ней? Она даже взять ничего не успела из дома. У меня смена только началась, не отпустят... Я подготовила термос с бульоном, чистый халат, тапочки и поехала. Палата оказалась тесной, с линолеумом цвета застиранного чая и запахом хлорки. Ольга лежала у окна, непривычно маленькая, хотя обычно занимала все пространство. Просто женщина на казенной койке, а не та грубиянка, которую я боялась. Русые волосы разбросаны по подушке, без укладки, тонкие, безвольные. Ольга увидела меня и прикусила щеку.

Когда из холодильника пропала третья курица за неделю, я поняла, что с мужем что-то не так... Нет, Борис не злоупотреблял. Разве что пивасик по пятницам, да и то одна бутылка, не более. Не был гулящим, какое гулянье, если человек с утра на поле, вечером с поля, между полем и домом только уазик, и тот служебный. Борис был агрономом в «Загорской», это сельхозпредприятие за Деулино, двадцать минут от нашей Лозы, если не застрянешь на грунтовке. Работа тяжелая, грязная, и, что меня всегда удивляло, ему нравилась. Тут стоит объяснить, что за человек был мой муж. Борис говорил мало. Спросишь – ответит «нормально». Переспросишь – повторит «нормально». На третий раз добавит «надо» и уйдет в коридор обуваться. За десять лет брака я привыкла к этому «нормально», оно стало фоном, вроде тиканья будильника на холодильнике. Будильник, кстати, механический, стрелки вечно отстают на двадцать минут, а еще иногда он поет. Сам, ни с того ни с сего заводится и поет. Борис купил этого «не народного, но вполне заслуженного певца» на барахолке еще до свадьбы, зачем-то поставил холодильник и объявил: – Пусть будет. Вот такой он был весь – пусть будет, пусть висит, пусть стоит. Я работала воспитателем в детском саду и привыкла к тому, что день – это бесконечный разговор. Двадцать три ребенка, у каждого вопрос, у кого обида, у кого расстегнутая сандалия или развязанный шнурок. Вечером возвращалась домой опустошенная. А Борис сидел за столом, молчал и ел. – Как день? – спрашивала я. – Нормально. – На поле был? – Был. Котлеты, борщ, макароны по-флотски – он ел все одинаково, без комментариев. Ему было все равно, котлета это или картон. Последние две недели Борис стал уезжать раньше, в шесть, когда я еще спала, а возвращался позже обычного. Рюкзак, который раньше валялся пустым в прихожей, теперь всегда был набит. Я подняла его один раз, когда Борис был в душе, и удивилась: килограммов пять, не меньше. А еще появились царапины, свежие, розовые, на тыльной стороне обеих рук. Я поинтересовалась: – Откуда? – Кусты на поле, – буркнул он и отвернулся. – Какие кусты? Ты же с рожью работаешь. Борис замолчал и насупился. И еда. Я покупала по три куриные тушки разом, чтобы на полмесяца хватило. А они пропадали. Я не ревновала. К кому ревновать? Борис в свои сорок восемь выглядел ровно на сорок восемь, обветренное лицо, чуть сутулая спина, бородка. Кому он нужен? Но мне было невыносимо другое, что у него появилась какая-то жизнь, о которой я не знала. Тайна, к которой я не имела доступа. Я привыкла все контролировать: детей в группе, мужа дома, продукты в холодильнике... А тут – прореха. Что-то ускользало, и от этого ныло под ребрами. *** В субботу часов в десять зашла Зоя. Соседка из второго подъезда, подруга, если можно так назвать человека, с которым пьешь кофе от скуки и обсуждаешь чужие разводы. Зоя была сутулая, худощавая. Волосы она носила в небрежном хвосте, из которого вечно выбивались пряди. – Чайник ставь, – велела она с порога и прошла на кухню, не дожидаясь приглашения. От нее пахло дешевым стиральным порошком и сигаретным дымом, хотя Зоя утверждала, что бросила еще в марте. Я щелкнула кнопкой чайника. Зоя села к столу, пододвинула к себе сахарницу и начала рассказывать про Валентину из третьего подъезда, у которой зять опять перевелся на другую работу. – И как она его терпит, ума не приложу... – вздохнула она. Я слушала вполуха и мешала остывший кофе, хотя сахар давно растворился. Думала про куриные тушки, про рюкзак, про царапины на руках Бориса. – А твой где? – поинтересовалась Зоя, кивнув на пустую вешалку в прихожей. – На поле. Где ему еще быть. Зоя прищурилась и подалась вперед: – Слушай, Клар. Я тебе давно хотела сказать. Я его видела на той неделе. уазик стоял за Вифанским прудом, возле леса. Не на поле, возле леса. Там дорога к старым штольням. – К каким еще штольням? – Ну, песчаные разработки. Там ямы, завалы, лезть – ноги переломаешь. Зачем ему туда? Я пожала плечами. В животе стянулось, не больно, а как-то тревожно. – Может, есть кто у него, – обронила Зоя и отхлебнула чаю. Сказано это было легко, между прочим, как говорят «может, дождь будет». Но мне не понравилось, как у нее дернулся уголок рта. Зоя жила одна три года. Муж ушел к продавщице из хозмага, и с тех пор Зоя относилась к чужим бракам с особенным интересом. Примерно так, как человек после болезни следит за чужими анализами. – Кому он нужен, – отмахнулась я. – Ну, мало ли, – Зоя посмотрела в окно. – Мой тоже – кому нужен, кому нужен, а потом оказалось, продавщице из хозмага вполне нужен. Ты смотри. Я не лезу. Но уазик стоял там. И не один раз. Мне потом говорили: подруга бы так не стала говорить. Подруга бы промолчала или преподнесла бы все иначе. Но Зоя... Она не хотела мне плохого, она хотела, чтобы мне было не лучше, чем ей. Это разные вещи, хотя со стороны выглядит одинаково. После ее ухода я простояла у окна минут двадцать. Смотрела на парковку, на лужу возле подъезда, на рассыпавшийся на глазах бордюр, который никто не чинил. Мысленно прокручивала в голове все, что знала: рюкзак, курицы, царапины, «кусты на поле», уазик у леса. И вспомнила. Неделю назад Борис произнес что-то странное. Вечером после ужина, когда я убирала со стола, он вдруг выговорил: – Там росомаха. В штольне. Я обернулась. Он стоял на пороге кухни и смотрел на меня серьезно, без своего обычного «нормально». Смотрел и ждал. – Какая росомаха в Лозе? – я даже усмехнулась. – Ты что, выпил? – Нет. Не выпил. Росомаха. С щенками. Лапа пораненная, в капкане побывала. Я звонил в МЧС, они не поверили. Я тогда покрутила пальцем у виска и продолжила мыть тарелки. Росомаха в Подмосковье, в каких-то штольнях… бред сивой кобылы. Борис постоял еще секунду, потом развернулся и ушел. Больше он об этом не заговаривал. И вот теперь, стоя у окна, я вспоминала его лицо в тот момент, как он ждал, как смотрел, как я покрутила пальцем у виска… Я быстро заморгала, часто-часто, будто соринка в глаз попала. Это у меня с детства, когда нервничаю, веки начинают жить своей жизнью. На работе этого никто не замечал, а Борис, наверное, замечал. Но никогда не говорил. Я накинула ветровку, взяла ключ от машины и вышла. *** Дорога от Лозы до Вифанского пруда – минут пятнадцать, если знать, где свернуть с трассы на грунтовку. Я знала, каждое лето ездила в те места за черникой. Пыльная, разбитая, с колеями от тракторов грунтовка вела через поле, потом ныряла в лес и петляла между березами, пока не упиралась в просеку. Уазик Бориса стоял на обочине возле поваленной сосны. Именно там, где говорила Зоя. Мотор остыл, капот был холодный, я проверила ладонью. Значит, приехал давно. Я огляделась. Тропинка уходила от дороги вниз, к оврагу, через густой подлесок. Не место для свиданий, это точно, и не место для прогулок. Лес был рабочий, запущенный, туда ходят за грибами, а не за романтикой. Я пошла по тропинке. Земля была влажная, следы ботинок, крупные, глубокие, Бориса, вели вниз. Справа потянулся овраг, на дне которого чавкала бурая вода. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то еще – резким, звериным, чего я не могла определить. Через триста метров тропинка оборвалась. Передо мной был провал с пологим земляным сходом в одну сторону и крутым обрывом в другую. Из стен торчали корни деревьев. Это и были штольни, заброшенные песчаные разработки. Земля вокруг входа была утоптана.

Когда я увидела две полоски, первая мысль была не «как скажу Алексею», а «как скажу Жанне»... Алексей-то обрадуется. Он радуется всему, что касается жизни, дождю, горячему супу и даже мозолям после работы. А Жанна – нет. Жанна спросит, что скажут люди. Она всегда спрашивает про людей. Я стояла в ванной и смотрела на тест. Руки были мокрые, я вытерла их о халат и посмотрела еще раз. Полоски не исчезли. За стеной Алексей двигал стремянку, он с утра шпаклевал потолок в коридоре. Из кухни пахло гречкой, я поставила кашу и забыла про нее, а она, кажется, пригорела.

Лилия позвонила в среду в обед... – Оксана Дмитриевна, нам нужна ваша помощь, – произнесла она вежливо. – Я выхожу на новую работу, а няня уволилась. Посидите с мальчиками пару недель? Мальчиками она назвала моих внуков, которых я видела только на фотографиях. Глеб присылал о праздникам: вот Тема на горке, вот Семка с мячом. Я увеличивала снимки и разглядывала, пока экран не гас. Конечно, я согласилась. Сын и невестка были довольны. *** Я приехала к ним с чемоданом и пакетом пирогов. Я, видите ли, пекарь, а без гостинца ехать к четырехлетке и к трехлетке как-то негоже.