Писатель | Медь

Цветы на последний звонок Екатерина Алексеевна в этом году купила себе сама – три гвоздики, потому что в школе искусств, где она больше двадцати лет учила чужих детей брать до-мажор, ее в этом году не поздравили. Ее вообще в этом году не заметили – ни на линейке, ни в актовом зале, ни потом, когда завуч выносила коробку с грамотами. А через неделю в коридоре, между дверью в туалет и пожарным щитом, директриса на ходу сообщила, что ставку сократили. И что она, Екатерина Алексеевна, конечно, должна все понимать. А Екатерина Алексеевна и понимала. Дома она о сокращении рассказала аж два раза. Сначала мужу. Сергей смотрел футбол и кивнул, даже не оборачиваясь. Потом – дочери. Полина тогда листала ленту в телефоне и буркнула что-то вроде «ну найдешь другое». В общем никакого сочувствия или понимания она среди близких не нашла, а больше то и рассказывать было некому. Кот пропал еще в марте, а с подругами она давно перестала общаться. *** Камеру Полине подарили на девятнадцатилетие, за три

Несколько лет назад свекор однажды не проснулся. Тамара Петровна в тот же день, еще до того как медицинское свидетельство о его кончине попало в реестр, по старой доверенности закрыла его вклады в банке и перевела все сбережения на свои личные счета. Своему сыну, моему мужу Сергею, она о своей маленькой афере не сказала. Лишь коротко объявила: – Теперь ты старший в роду, Сергей. Сергей кивнул. Я поправила съехавший край скатерти и промолчала. Рядом с Тамарой Петровной мы оба становились детьми, которым велели не трогать хозяйские вещи. Мы жили в ее двухэтажном доме на окраине города. У Сергея был гараж с верстаком, а мне досталась кухня. Там я готовила, убирала и чаще всего выслушивала, что опять сделала не по правилам. Даже полки в кухонном шкафу подчинялись ее порядку. Крупы стояли слева, банки – этикетками вперед, чистые полотенца лежали стопкой шириной ровно с ладонь. Если я переставляла сахар ближе к чайнику, свекровь возвращала его на верхнюю полку и спрашивала, зачем ломать поря

Телефон зазвонил в половине седьмого. Я уже собиралась на работу, искала в сумке проездной и одновременно пыталась застегнуть сапог. На экране высветилось имя младшей сестры. Лариса редко звонила утром. Если ей требовались деньги, она начинала беседу с длинного рассказа о чужой несправедливости, а заканчивала одной и той же просьбой. Потом обязательно добавляла, что обратиться ей больше не к кому. – Тома! Ты спишь, что ли? – выпалила она вместо приветствия. – У меня беда. Нужны деньги за квартиру. Сегодня. Хозяйка ждать не хочет, грозится выставить вещи. – Здравствуй, Лара. Какое выселение? Ты же обычно платишь ближе к концу месяца. И откуда у меня такая сумма? Лариса сперва попросила тридцать тысяч, через минуту назвала сорок. Я остановила ее и спросила, откуда взялись еще десять. Сестра объяснила разницу коммунальными платежами и залогом, который хозяйка потребовала внезапно. Угроза выставить вещи за один день звучала неправдоподобно, но утром я боялась проверять ее рассказ. Спросила

Раиса пересчитала деньги в конверте третий раз и села на кровать. Двести восемьдесят тысяч – ровно столько должно было лежать под стопкой наволочек в комоде. А лежало восемьдесят. Чудеса, да и только. Четыре года они с мужем Алексеем и с золовкой Василисой откладывали на ремонт крыши у свекрови. Крыша в ее доме текла нещадно, и свекровь Тамара Ивановна была вынуждена подставлять тазы… Ответственной за хранение денег назначили Раису. Она не брала из конверта ни рубля. Но кто тогда взял двести тысяч?! Вскоре вернулся с ночной смены Алексей. – Леш, – начала Раиса, – в конверте не хватает двухсот тысяч. Он не обернулся. Загремел крышкой кастрюли, поставил на плиту. – Ты о чем? – Я три раза пересчитала. – Ну, значит, неправильно считала, – он щелкнул конфоркой, и пламя тихо загудело. – Или забыла, на что потратила. Раиса хотела было возразить, но промолчала. За тридцать лет совместной жизни она так и не научилась спорить с мужем. Не умела, не могла и давно перестала пытаться. В этот же вече

Я достала из стиральной машины рубашку свекра и поняла, что снова буду сушить и гладить ее по его указаниям. Анатолию Степановичу исполнялось семьдесят. Бывший начальник цеха и дома разговаривал с близкими как с подчиненными. – Тамара, белье на балконе? Я велел сушить в ванной. Перевесь. Мы с мужем Валерой и взрослым сыном Кириллом жили в трехкомнатной квартире свекра. Анатолий Степанович напоминал об этом при каждом удобном случае. После закрытия фирмы Валера не нашел постоянной работы, Кирилл доучивался и подрабатывал. Моя зарплата в аптеке держала общий быт. Квартира принадлежала свекру, и я не спорила с его правом устанавливать бытовые правила. Но счета, продукты и ремонт в последние годы оплачивали в основном мы. Я вставала раньше всех, готовила завтрак, уходила на смену и вечером находила на кухне листок с поручениями. Валера обещал найти работу после каждого неудачного собеседования. Пока он искал, я соглашалась потерпеть еще месяц. Месяцы сложились в годы. Благодарность за мою

Окна ее квартиры выходили на сквер, где по вечерам собиралась молодежь. Раиса смотрела на них сквозь тюль, пила чай и думала о том, что жизнь странная штука. Сначала ты бежишь, не чуя под собой ног, потом замираешь от боли, а потом оглядываешься и понимаешь, что осталась одна в абсолютно пустой комнате. Много лет она прожила рядом с человеком, с которым научилась молчать обо всем на свете. А потом дом опустел. Не было ни рыданий, ни заламывания рук, только пустота, к которой невозможно привыкнуть. И именно в тот вечер, когда эта пустота окончательно сжала ей горло, Раиса достала из дальнего угла шкафа туфли на небольшом каблуке, купленные давным-давно для какого-то так и не состоявшегося торжества, и прошептала в темноту: – Ну уж нет. Если и доживать свой век в одиночестве, то хотя бы под музыку. В ее шестьдесят лет решение записаться на танго выглядело для окружающих, мягко говоря, блажью. Дочь, приехавшая на выходных, лишь вздохнула: – Мам, ну какое танго? У тебя же суставы. Пошла бы

Мы прожили хорошую, как мне казалось, жизнь. Трехкомнатная квартира на проспекте, дача в Белоострове под Питером, небольшой сад на участке с различными фруктовыми деревьями. Дочь вышла замуж и ждала первенца. Толя работал начальником отдела снабжения. За столом он любил повторять: – У нас, Раечка, образцовая семья. Я кивала и подкладывала ему кусок пирога получше. Капризы у него были мелкие, и я к ним притерлась. Толя не выносил, если чай остывал, если я задерживалась у подруг, если у меня что-нибудь болело. – Женщина должна излучать уют, Рая, – наставительно говорил он. – А у тебя вечно лицо кислое. И я излучала. Мне казалось, это нормальная плата за то, что муж ничем не злоупотребляет, не гуляет и приносит деньги в дом. Подруги мои жили хуже, я это видела и помалкивала. Себя я в те годы толком и не разглядывала. Утром зачесывала волосы назад, закалывала, надевала что почище – и на кухню. Обручальное кольцо давно врезалось в палец, снять я его не могла лет пять, да и не пробовала. Впе

Гена выбрал из сотейника самый крупный кусок тушеного кролика и положил себе на тарелку. Он ел, не торопясь, отделял мясо от костей и рассказывал, что на даче пора менять водосток. Потом потянулся за пирожком. – Люд, отложи пару тысяч из отпускных. За газ пришли пени. Коммунальщики опять что-то напутали. Я передала ему пирожок. Рядом с хлебницей лежал его телефон. Экран загорелся, и я успела прочитать начало сообщения: «Уведомляем о передаче вашего долга в ООО "Вектор". Срок погашения истек». Гена сразу накрыл телефон ладонью и спросил, хорошо ли уродилась смородина. Я решила, что речь идет о рассрочке за рыболовный эхолот. Он всю весну сравнивал модели, показывал мне картинки и обещал купить только после премии. Мог забыть внести платеж. С Геной такое случалось: он помнил технические характеристики приборов, но терял квитанции и не знал, сколько осталось до зарплаты. Мы прожили вместе тридцать один год. Гена работал инженером-конструктором в НИИ, я – бухгалтером в районной поликлинике

Больше суток я ждала мужа. Старые часы показывали пять вечера. Я сидела на табуретке, обтянутой потертым дерматином, и смотрела, как по краю клеенки ползет муравей. Правое колено, реагируя на сырость, тянуло тупой, ноющей болью, старый артрит никуда не делся, несмотря на все втирания сабельника. Буран, наша кавказская овчарка, тихо гавкнул. Я выглянула – никого. Наверное, птицу какую-то увидел… Я машинально потерла пальцами левой руки мочку уха. Сутки, которые нам со Степой дали на сборы, вышли час назад. Мы никуда не ушли. Муж сказал, что все уладит, но его все не было и не было. И теперь на душе у меня было очень тревожно. Все началось вчера. Степа заглушил свой УАЗ у самого крыльца. Он тяжело вылез из кабины, распахнул заднюю дверь и достал что-то большое, завернутое в его брезентовую штормовку. На куртке расплывалось темное, уже подсохшее пятно. Это был лосенок. Его ноги, похожие на сучковатые палки, безвольно болтались, а на морде присохли комья грязи. Он был жив, но ему требовала

Когда Тамара в третий раз за вечер придвинула к себе тарелку с фаршированным судаком и собрала остатки соуса куском хлеба, я перестала резать салат. Она прожевала, тяжело сглотнула и произнесла на всю комнату: – Верка, ну рыба-то у тебя опять разваливается, а соус – вода. Сразу видно, торопилась. Лишь бы на стол метнуть да отвязаться. Я сидела напротив и смотрела, как моя младшая сестра Веруня ухватилась за край накрахмаленной скатерти. Она потянула ткань к себе, и рюмка возле Толиной тарелки чуть сдвинулась. Я промолчала. Толя, муж Веры, сидел рядом с матерью. Когда Вера пять лет назад расписывалась с Анатолием, она суетилась, расставляла бокалы. Всем гостям повторяла, как ей повезло в пятьдесят один год снова стать женой. Но очень скоро на Веру повесили прополку чужих огурцов, поездки в аптеку и бесконечные генеральные уборки после семейных застолий. Каждый раз, когда я пыталась вмешаться, сестра утягивала меня за рукав в коридор и шептала: – Ниночка, ну не надо, мне же с ними жить,