Ольга Богданова

Режиссер Никита Михалков не так давно произнес речь, которая прозвучала как диагноз целой эпохе. Это история не о политике. Это история о том, что происходит с нацией, когда у нее пытаются вырвать душу. Михалков начал с главного — с объяснения того, почему огромная держава вдруг рухнула за считаные дни. Причина, по его словам, была не в экономике и не в политических просчетах. "Когда война стала такой объединительной силой. <...> Когда война позволила первому секретарю ЦК, придя на завод, через пять минут разговаривать с токарем <...> о том, как воевали, кто где был в это время в 43-м, и так далее. Эти люди стали уходить. Вера была загнана под асфальт. Держать стало не на чем", — рассказывал режиссер на XIII Петербургском международном юридическом форуме. Фронтовики были живой связью с подвигом, с жертвой, с общей памятью. Они держали страну не директивами — они держали ее смыслом. Когда они начали уходить, этот смысл попытались заменить энтузиазмом: "Тогда стали возникать общие дела:

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в