Анастасия Ларина

– Сын до тебя жил лучше. Эмма Витальевна сказала это, разрезая торт, и сказала так спокойно, будто сообщала прогноз погоды. За столом сидели девять человек. Юбилей – ей исполнялось семьдесят, собрались свои: две её сестры, племянник с женой, соседка Тома, Кирилл, Дина и Матвей. Дина держала в руках чайник и почему-то не могла его поставить. – В смысле лучше? – В прямом. У него в двадцать первом машина была нормальная. Отдыхать ездил. Костюмы носил, а не вот это. – Свекровь кивнула на Кирилла, который сидел в свитере. – А теперь – кредит на кредите и в отпуске не был три года. Тётя Валя сочувственно покивала. Племянник посмотрел в тарелку. – Эмма Витальевна, у нас ипотека. – Вот я и говорю. До тебя ипотеки не было. – До меня и квартиры не было. – Была. Моя. Кирилл наконец подал голос: – Мам, ну хватит. – А что «хватит»? Я правду говорю. Ты в двадцатом году как сыр в масле катался. А сейчас посмотри на себя. Она положила кусок торта Дине – самый большой, с розочкой, и это тоже было часть

– Открывайте ворота, Зиночка с семьёй уже подъезжают! Фаина Ивановна крикнула это с крыльца так, что было слышно за забором. Жанна в этот момент развешивала бельё. Была пятница, шесть вечера, конец июня. Она приехала с работы час назад, поставила стирку, собиралась накормить Марка и сесть наконец с чашкой чая. – Кто подъезжает? – Зиночка. Сестра моя двоюродная, из Балашова. Ты её видела на моём юбилее. – Видела. И что? – Как что? В гости едут. На три дня. Жанна повесила последнюю наволочку, вытерла руки о джинсы и повернулась. – Фаина Ивановна. Сколько человек? – Ну сколько. Зина, Толя, Оксанка с мужем и двое ребятишек. – Шесть. – Семь. Толина сестра ещё с ними, она в Балашове живёт, они вместе поехали. Жанна постояла с прищепками в руке. – Семь человек. К нам. На три дня. И вы мне говорите об этом сейчас, когда они уже подъезжают. – А что тут говорить-то? – искренне удивилась свекровь. – Дом большой. Комнат три, веранда, мансарда пустая стоит. Пусть люди отдохнут, они три года собирал

– Продавай квартиру, иначе я подаю на развод! Кирилл рявкнул это на кухне, в первом часу ночи, и Света машинально посмотрела на дверь: Ника спала за стенкой. – Тише. – Что тише?! Мне во вторник платить! Он сидел за столом, перед ним лежал телефон экраном вверх, и там висело сообщение из банка. Света его уже видела: просрочка, пени, требование погасить всю сумму. – Кирилл. Это моя квартира. – Наша! – Она куплена до брака. В двадцатом. Мы расписались в двадцать втором, я в ней два года жила одна с Никой, когда ты ещё у матери в комнате сидел. – Ах вот как ты заговорила. Он встал и заходил по кухне – четыре шага туда, четыре обратно. – Свет. У меня долг три миллиона сто. Плюс займы. Мне звонят каждый день. – Я знаю. – Так помоги! – Как? – Продай эту трёшку, купим двушку в Северном, разницей закроем. И заживём спокойно. Света посмотрела на него. – «Заживём» – это в двушке вчетвером? С Никой, которой в одиннадцатый класс, и с твоей матерью, которая у нас каждые выходные? – Ну а что ты предл

– В нашем роду так не готовят. Лидия Аркадьевна сказала это, стоя над кастрюлей, и потянулась за прихваткой. Марьяна не успела ничего сделать. Свекровь взяла кастрюлю двумя руками, донесла до раковины и вылила всё в слив. Четыре литра. Свекольник, который варился с семи утра. – Что вы делаете? – Спасаю обед, – спокойно ответила Лидия Аркадьевна и включила воду, чтобы промыть кастрюлю. – Ты туда что положила? Уксус? У нас свёклу не заквашивают. Мы люди простые, нам борщ надо. Марьяна стояла с полотенцем и смотрела на розовую воду, уходящую в слив. – Там мясо было. Полтора килограмма. – Мясо я тебе новое куплю. Ты лучше скажи, зачем ты в него огурцы солёные положила. – Это рецепт моей бабушки. Она в Полтаве родилась. – Ну вот и в Полтаве бы его ели. Из комнаты вышел Гриша – он слышал звук льющейся воды и то, как жена молчит. – Мам. Ты чего? – А чего? Я суп вылила, который есть нельзя. – Мам, ну нельзя же так. – А как? – свекровь вытерла руки. – Родня через час придёт. Что я им поставлю,

– Танюш, скинься две тысячи. Оленьке на кроватку собираем. Людмила Борисовна сказала это в трубку так, будто просила передать соль. Таня стояла на кухне с Марусей на руках. Дочери было два года и три месяца, она капризничала с самого утра и цеплялась за материн свитер. – На кроватку? – Ну да. Оля родила, надо всё покупать. Кроватку хорошую хотим, с маятником, шестнадцать тысяч. – Шестнадцать? – Я по родне уже собрала одиннадцать. Тётя Зина две дала, Витька с Леной три, Галина Петровна тысячу. Осталось пять. Маруся дёрнула её за волосы. Таня перехватила ручку. – Людмила Борисовна. – Что? – А когда я рожала, вы мне что принесли? В трубке помолчали. – Ну ты сравнила. – Я не сравниваю. Я спрашиваю. – Танечка, ну зачем сейчас это ворошить. – Печенье, – сказала Таня. – Пачку овсяного печенья за шестьдесят рублей. Вы её из сумки достали в палате и сказали: «Танюш, ты только не толстей». Свекровь помолчала ещё. – Ты злопамятная. – Я памятливая. – Так ты скинешься или нет? Таня посмотрела в окн

Апрель в том году выдался ранним. Снег сошёл в первых числах, во дворе запахло землёй, и казалось, что лето начнётся вот-вот, прямо на следующей неделе. Сергей стоял у открытого гаража с ключом на четырнадцать в руке и смотрел, как соседский мальчишка гоняет мяч о стену. Была суббота. Единственный день, когда можно было вот так – просто копаться в машине и ни о чём не думать. – Серёж, тебе мама, – Марина появилась в проёме ворот с его телефоном в вытянутой руке. Голос у неё был ровный, но глаза говорили другое. Сергей вытер руки о тряпку и взял трубку. – Сынок, – голос Нины Аркадьевны был таким, каким она умела делать его в нужные моменты: чуть надтреснутым, чуть виноватым, с едва различимой ноткой страдания. – Я не буду тебя отвлекать, ты занят, я понимаю. Просто хотела сказать, что у меня спина совсем. И голова кружится второй день. Но ты не переживай, я потихоньку. – Мам, ты в поликлинику ходила? – Да что поликлиника, – слабо отмахнулась она. – Посидишь в очереди, выпишут те же табл