Нина Милованова (Музолевских)

— Ишь ты, хорошо устроилась! Нет, так дело не пойдет. Сегодня же собирай вещички и проваливай отсюда! Свекровь, теперь уже бывшая, пришла к нам в квартиру, чтобы выселить меня и моих детей. Но я ей сразу же дала понять — не дождётся. На самом деле я сразу же поняла её мотив, и что именно заставило её прийти ко мне. Но начну с самого начала. Всё начиналось, как в доброй сказке о любви: знакомство с Егором на студенческой вечеринке, его ухаживания с букетами и конфетами, свидания на набережной, где мы часами болтали, глядя на проплывающие корабли, колечко, подаренное в самый романтичный момент… И вот уже мы – официальные муж и жена, потом дочка Маша, потом сын Костя. Жизнь, казалось, шла своим чередом, и я искренне верила, что вот оно – то самое, настоящее счастье. Но, как бывает (не у всех), мы с Егором вдруг поняли: мы абсолютно разные. Поначалу это было незаметно, ну… такие мелкие, милые различия. А потом пропасть между нами стала расти. У нас не было каких-либо ссор, истерик с би

«Совести у неё нет», сказала тётка Зоя, набирая воду у колодца. «А я тебе говорила», подхватила Клавдия Петровна, поджав губы. «Ещё похоронка не остыла, а она уже Степана к себе пустила. Срам». Нюра слышала каждое слово. Окно было приоткрыто, и голоса влетали в избу вместе с февральским сквозняком. Она не отошла от подоконника. Не заплакала. Просто стояла, прижимая к груди Васятку, которому только-только исполнилось полтора года. Младшая, Тонечка, сидела на полу и грызла сухую корку. Нюра вышла замуж за Гришу Ермолина в тридцать девятом. Ей было девятнадцать, ему двадцать три. Свадьба была скромная, но весёлая: гармонь, пироги с капустой, мать Гриши плакала от радости. А через два года началась война, и Гриша ушёл в июле сорок первого. Письма приходили редко. Треугольники с коротким почерком, где каждое слово будто торопилось. «Нюрочка, береги детей. Вернусь, заживём». И она берегла. Первую военную зиму пережили на картошке и квашеной капусте. Вторую стало тяжелее. Корова сдохла в нояб

Когда Манька тяжело заболевает, Лена решается на отчаянный шаг, забрать её к себе. Штырь не верит и готов на всё, но одна ночь под окном переворачивает его мир. А весной приезжает комиссия и Лена делает выбор, который меняет их всех навсегда. Манька заболела в декабре, когда ударили настоящие морозы. Лена пришла вечером с сумкой мёрзлой картошки и сразу увидела: девочка лежит на полке, укрытая тряпьём, и не встаёт. Лицо горело. Дышала она часто, со свистом, и каждый вдох давался ей с трудом, будто кто-то давил ей на грудь. Часть 1 / Часть 2 Лена приложила руку ко лбу. Лоб был как печка. - Давно она так? - Со вчера, - сказал Штырь. Он стоял рядом, и в его светлых глазах впервые был не гнев, а страх. Настоящий, беспомощный. - Кашляла, кашляла, а нынче встать не может. Лена наклонилась к девочке. Манька приоткрыла мутные глаза, узнала её, попыталась улыбнуться. - Ленка, - прошептала она. - Ты сказку доскажешь? Про сокола. - Доскажу, маленькая. Только сначала мы тебя вылечим. Она выпрями

Лена начинает ежедневно приходить в овраг - не с пустыми руками, а со сказками. Дети, сначала настороженные, постепенно оттаивают. Но главное испытание - зима, ещё впереди, и как согреть тех, кого земля не держит? Она носила хлеб девять дней подряд, и девять дней его забирали, но никто не выходил. Лена приноровилась. Она отрезала от пайки, что могла, иногда выпрашивала у Прасковьи пару варёых картошин, один раз выменяла на станции у бабы горсть сухарей за свой единственный целый платок. Клала свёрток на пень, говорила два-три слова в пустоту и уходила. Свёрток исчезал. Иногда сразу, иногда она успевала дойти до ольшаника. На десятый день из бузины вышел не мальчишка, а девочка. Маленькая, лет шести, в рваном платьишке, босая, хотя земля уже держала утренний иней. Она стояла у пня и смотрела на Лену снизу-вверх огромными глазами на прозрачном личике. - Ты ведьма? - спросила девочка. - Нет, - сказала Лена, присев на корточки, чтобы быть с ней вровень. - Я учительница. Меня Леной зовут. А

– Дед, у тебя из дальнего зимовья дым идёт, – сказала Варя с порога и даже валенки толком не отряхнула. – Я с увала видела. Сначала подумала, что это туман над ручьём, а потом гляжу: из трубы ровная струйка тянется. Семён отложил ложку, посмотрел на внучку исподлобья и повернул голову к окну. За стеклом уже серел вечер, снег лежал свежий, рыхлый, и по огороду тянулись длинные синие тени от кольев. Зоя, жена его, стояла у печи и снимала с чугунка крышку. Пар пахнул картошкой и лавровым листом. – Ты, Варя, точно не спутала? Дальнее зимовье от увала плохо видно, там ельник его почти закрывает. – Я бы не прибежала через весь огород просто так, – обиделась девчонка, но голос у неё дрожал не от обиды, а от волнения. – Там точно дым. И ещё вроде следы на старой просеке. Я близко не ходила, ты же сам говорил, одной туда не соваться. Семён поднялся не сразу. Сначала провёл ладонью по седой щетине, потом взял с лавки кисет, хотя курить при Зое давно уже не смел. Просто подержал его в пальцах и п