Александра Захарова

– Врачам лишнего не говори. Соседи узнают. Эдик сказал это на светофоре, глядя прямо перед собой. Правая рука лежала на рычаге, и обручальное кольцо мерно било по пластику – тук, тук, тук. За двадцать девять лет я выучила этот звук лучше собственного голоса. Он так стучит, когда всё внутри уже решено и обсуждать со мной нечего. Мы возвращались из областной клиники. Утром я сдала там всё, что назначила эндокринолог Наталья Игоревна. Результат обещали двенадцатого августа, забрать в регистратуре, окно номер три. – Какие соседи, Эдь? Там кабинет. Там врач. – Там медсёстры, Лида. Там очередь на четыре ряда стульев. Там Ритка с пятого этажа сидит на процедурах через день, а ты ей вчера про свою усталость плакалась. Думаешь, она смолчит? Послезавтра весь подъезд будет обсуждать, что у Ковтуна жена разваливается. Мне показалось тогда, что он просто устал после дороги. На самом деле он в ту минуту уже всё решил за нас двоих. Я тогда промолчала. Мне было пятьдесят три, и я устала так, что это у

– Ген, ты же брат. Жанна стояла в прихожей, не разуваясь, и держала телефон экраном к нему. Муж вздохнул и полез в карман за карточкой. Двадцать тысяч. Среда, восьмое января, я жарила котлеты. Запах горелого масла у меня теперь навсегда связан с золовкой. Шесть лет она заходит без звонка. Шесть лет произносит четыре слова и уходит с деньгами. А я стою у плиты и считаю. – Жанночка, а на склад ты сходила? Тебя же звали, – спросила я как могла ровно. – Нин, ну какой склад. Оклад сорок пять, ехать полтора часа. Я что, за такие копейки горбатиться буду? – А за какие будешь? Она ответила, что ищет нормальное и по специальности. Специальность у неё – менеджер по продажам. Уволилась в двадцатом году, поругалась с начальницей, хлопнула дверью и сказала: «Полгода отдохну, я заслужила». Полгода растянулись до сегодняшнего вечера. Мы с Геной живём в двушке на Строителей. Он мастер на производстве, девяносто на руки. Я бухгалтер в управляющей компании, шестьдесят три. Дочка Ксюша заканчивает одинна

– Ты её таблетками закормила. Голос сестры в трубке был ровный, будто она про погоду говорила. Я стояла на маминой кухне и резала таблетку пополам ножом для хлеба, потому что врач написал по половине, а в аптеке продавались только целые. – Алл, так и назначено. – Кем назначено? Ты её хоть в платный центр возила? За окном темнело в четыре. Январь в тот год был мокрый, серый, без снега. Я жила в этой квартире с октября – с того дня, когда мама вернулась из поликлиники, села в прихожей на табуретку, не сняв пальто, и сказала одно слово: «Плохо». Всё остальное объяснял уже врач в кабинете с зелёными стенами. Диагноз я записала на обратной стороне рецепта, чтобы не забыть, как это правильно называется. Маме было семьдесят четыре. Тридцать один год в заводской столовой, трое детей, и с восемьдесят восьмого – одна, когда не стало отца. Алле тогда было четырнадцать, мне девять, Косте пять. Она ни разу в жизни не сказала «мне тяжело». Зато соседка Галина Фёдоровна до сих пор помнит, как мама ко

– Съезди к отцу в субботу. Слава сказал это, не оборачиваясь. Мешал в сковородке рис, который опять пересолил. – Зачем? – Двести тысяч нужно. До июля. Я поставила сумку на табурет и не стала снимать пальто. Восемь лет он отправляет меня к моему отцу за деньгами. Женаты мы двенадцать. Больше половины этого срока я езжу через весь город и прошу. – Бокс освобождается, – сказал он и наконец повернулся. – Рядом с нашим. Руслан говорит, не успеем – заберут шаурмичники. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня когда-то теплело под рёбрами, а теперь начинало ныть между лопаток. – Ты же дочь. Тебе не откажут. – А ты кто? – А я зять. Мне неудобно. Ему неудобно! А мне, выходит, нормально. В нижнем ящике комода у меня лежит тетрадь. Зелёная, в клетку, сорок восемь листов – такие покупают детям на алгебру. Я завела её восемь лет назад, когда впервые привезла домой конверт от папы. Пятьдесят тысяч на фотостудию. Студия прожила пять месяцев, а фон и две стойки до сих пор пылятся на балконе

Телефон завибрировал на кухонном столе. Виталик накрыл его ладонью раньше, чем я успела повернуться от плиты. – Кто там? – спросила я. – Рабочий чат, – он перевернул телефон экраном вниз и придвинул к себе тарелку. Экраном вниз. Полгода я вижу этот телефон только экраном вниз. Мы женаты четырнадцать лет. Дочке Соне одиннадцать. И все эти годы телефон мужа валялся где попало – на диване, на тумбочке, в кармане куртки. Я даже пароль знала, старый, четыре двойки. А с августа всё поменялось. Мы никогда не были идеальной парой, врать не буду. Он инженер в строительной фирме, я бухгалтер в торговой. Познакомились на дне рождения общих друзей, через два года поженились. Жили как все: ипотека, ремонт, Сонька, отпуск раз в год в Анапе. Он мог забыть про годовщину, я могла пилить его за носки. Обычная семья. Но мы разговаривали. Вечерами, на кухне, обо всём подряд. Это и держало. А потом разговоры кончились. Как отрезало. Прихожу с работы – он в телефоне. Ужинаем – он в телефоне. Спрашиваю, как

– Двадцать пять тысяч? В месяц? – Олег держал договор двумя пальцами, будто бумага была липкая. Мы стояли на маминой кухне. Месяц назад маму привезли домой из больницы. Левая рука не слушалась, сама она не вставала. Врачи сказали коротко: нужен постоянный уход. Не по выходным. Постоянный. – За что двадцать пять? – повторил он. – Она же просто сидит рядом. Галина Петровна приходила в девять и уходила в пять. Кормила, переворачивала, мыла, водила маму по коридору – три шага туда, три обратно. Пять дней в неделю. Субботу и воскресенье брала я. – Найди за пятнадцать, – сказал брат и постучал ногтем по цифре. – Объявления вон на остановке висят. – Я обзвонила восемь номеров. Трое не взяли трубку. Двое отказались, как услышали слово «лежачая». Одна попросила двадцать восемь. Он отодвинул договор от себя. Так отодвигают чужую тарелку. Мне тогда было сорок два. Олегу – сорок девять, Косте – тридцать семь. А мама у нас одна на троих. Тамара Ивановна, семьдесят один год, седая коса до лопаток, к