Svetlana Orlova

Вторник выдался длинным. Жанна вышла из офиса в половину восьмого — позже, чем планировала: клиент прислал правки к договору в шесть вечера, и пришлось переделывать. Юридическая работа вообще не очень уважает расписание. Жанна к этому привыкла, но сегодня особенно хотелось домой. В метро она прокручивала в голове вечер: снять туфли, налить чаю, сесть на диван с Сергеем и смотреть что-нибудь ни о чём. Сергей приезжал обычно раньше неё. Иногда готовил — просто, без затей, зато сам. Иногда привозил что-нибудь готовое. В любом случае к её возвращению в квартире было тепло и пахло едой. В этот раз тоже пахло едой. Но уже с лестничной клетки — что было странно. Обычно запах появлялся после того, как открываешь дверь. А тут — на подходе. Жанна вставила ключ. Повернула. В прихожей — чужая обувь. Не Сергея и не его — широкие, устойчивые туфли, явно принадлежащие немолодой женщине. Рядом — пакет тканевый, из тех, что берут на рынок. Жанна разулась. Прошла в коридор. С кухни доносился шум воды.

Котлеты подрумянились хорошо — с той корочкой, которую Рита любила, не пережаренные. Она перевернула последнюю, уменьшила огонь. Открыла холодильник — достать огурцы для салата. В квартире было тихо и тепло, за окном темнело по-октябрьски рано. Хороший был вечер. Обычный, спокойный — из тех, которые потом помнишь как «до». Из кабинета не доносилось ничего. Это было нормально: Володя работал с закрытой дверью, говорил — сосредоточиться мешает любой шум. Она привыкла. — Ещё минут двадцать! — крикнула она. — Ужин почти готов! — Угу! — отозвался он. Рита начала резать огурцы. Радио тихонько играло на подоконнике — что-то джазовое, без слов. Кошка Фрося лежала на своём привычном месте у батареи и следила за руками хозяйки с профессиональным кошачьим интересом. — Не дам, — сказала ей Рита. — Даже не жди. Фрося закрыла глаза с оскорблённым видом. Рита засмеялась — тихо, себе. Выключила радио, потому что хотела позвонить маме — та просила сегодня перезвонить. Потянулась к телефону. И тут — в

Разборка вещей после бабушки — это особое занятие. Не тяжёлое в физическом смысле и не быстрое ни в каком. Просто — долгое. Потому что каждая вещь требует остановки. Вот плюшевый пёс с оторванным ухом — Алиса не помнит его имени, но знает, что он был всегда, что бабушка держала его на подоконнике. Вот чашка с отколотой ручкой, из которой никто не пил уже лет двадцать, но выбросить было нельзя — «ещё хорошая». Вот стопка газет, которые бабушка складывала методично, как будто когда-нибудь перечитает. Алиса разбирала в субботу — приехала помочь отцу. Он стоял у шкафа с растерянным лицом человека, который не знает, как выбросить то, что принадлежало живому человеку. — Давай я начну с полок, — сказала Алиса. — А ты разберись с одеждой. Отец кивнул с облегчением. На верхней полке лежали книги — старые, советские, несколько томов энциклопедии и подшивки журналов «Огонёк». За ними — коробка с нитками и пуговицами, большая жестяная банка из-под печенья. И в самом углу — фотоальбом. Тяжёлый, с

В мае дача пахла особенно. Не летом — летом уже привычно, запах становится фоном. А именно в мае: земля прогревается, первая трава поднимается, яблони стоят в цвету, и весь участок — один большой выдох после зимы. Ольга любила этот запах, как любят что-то, что создали сами. Она и создала — сама. Восемь лет назад. Тогда ей было тридцать четыре, только что получила хорошую премию по итогам года, и долго думала — куда вложить? В квартиру не тянула, машина была. Риелтор показала участок в сорока минутах от города — небольшой, запущенный, но с хорошим расположением и живым колодцем. Ольга поехала посмотреть, прошлась по заросшей траве, нашла в углу старую яблоню с покорёженным стволом — и вдруг поняла: вот. Купила. Сама оформила, сама расплатилась. Потом несколько лет строила — постепенно, по возможностям. Сначала маленький домик, потом веранду, потом баню — маленькую, но настоящую. Сажала яблони — не ту старую, она засохла, а новые, молодые. Разбила грядки, посадила малину вдоль забора. П

Самолёт приземлился в половине одиннадцатого вечера. Лера любила Турцию — море, жара, полное отсутствие необходимости думать о чём-либо важном. Десять дней они с Павлом плавали, валялись на пляже, ели что-то вкусное и несли в разговорах всякую чепуху. Лучший отпуск за два года брака. Наверное, лучший вообще. Но дорога обратно — это всегда испытание. Два часа в аэропорту, потому что рейс задержали. Потом три часа в воздухе — Лера пыталась спать, не получилось. Потом очередь на паспортный контроль, потом багаж, потом такси, которое стояло в пробке даже в половине первого ночи. Они добрались до дома в начале второго. Лера тащила свой чемодан, Павел — свой и ещё сумку с дьюти-фри. В лифте она прислонилась к стенке и закрыла глаза. Хотелось одного: душ, кровать, тишина. Своя кровать — не гостиничная, с нормальной подушкой, без незнакомого запаха чужого постельного белья. Они вышли на своём этаже. Коридор — родной, знакомый до каждой царапины на стенах. Сосед с третьего — кажется, только что

Сумка стояла в кладовке с прошлой осени. Игорева — кожаная, тёмно-коричневая, хорошая. Он купил её три года назад, носил года полтора, потом начала расходиться строчка на ручке и он переключился на другую. Наташа несколько раз напоминала: отдай в ремонт или выброси. Он говорил «да, надо», и сумка оставалась в кладовке. В среду Наташа разбирала там полки — плановая уборка, она делала её раз в сезон — и наткнулась на сумку. Взяла в руки. Строчка разошлась на два сантиметра, не больше — починить несложно, хорошая вещь пропадает. Мастерская была в соседнем квартале. Она занесла в обед, оставила номер телефона. На следующий день мастер позвонил сам. — Там в подкладке что-то завалилось. Бумажка какая-то. Прежде чем зашивать — хотел предупредить. — Спасибо, заберу сегодня. Она зашла после работы. Мастер достал из-за прилавка сумку — уже починенную — и рядом положил небольшой листок. Сложенный вчетверо, немного помятый. — Вот, из кармана в подкладке выпало. Там, видно, дырочка была — провалил