Anna Volkova

– Мам, а вы в этом году что, мало посадили? Нам на зиму не хватит. Жанна сказала это, стоя посреди двора над раскрытыми мешками, и в голосе у неё была не благодарность, а претензия, как в магазине, где обвесили. Зоя Петровна разогнулась. Спина от копки не разгибалась третий день. – Двадцать соток посадила. Как всегда. – Ну а мало же. Тут мешков восемь. – Одиннадцать. – Одиннадцать на две семьи. Значит, по пять с половиной. Андрей в это время подавал мешки в прицеп. Сорок пять лет, седой уже висок, руки отцовские. Работал он молча и быстро, и от этого казалось, что всё правильно. – Мам, ты бы присела, – сказал он через плечо. – Мы сами. Она села на крыльцо и стала смотреть, как её картошка едет в чужой прицеп. Мысль эта пришла сама и была такая незнакомая, что Зоя Петровна испугалась. – Ты в следующий раз побольше сади, – добавил Андрей, затягивая ремень на прицепе. – Раз всё равно сажаешь. Люда приехала за час до них, на попутке, с двумя детьми. Старший таскал банки, младшая сидела на

– Мам, а вы в этом году что, мало посадили? Нам на зиму не хватит. Жанна сказала это, стоя посреди двора над раскрытыми мешками, и в голосе у неё была не благодарность, а претензия, как в магазине, где обвесили. Зоя Петровна разогнулась. Спина от копки не разгибалась третий день. – Двадцать соток посадила. Как всегда. – Ну а мало же. Тут мешков восемь. – Одиннадцать. – Одиннадцать на две семьи. Значит, по пять с половиной. Андрей в это время подавал мешки в прицеп. Сорок пять лет, седой уже висок, руки отцовские. Работал он молча и быстро, и от этого казалось, что всё правильно. – Мам, ты бы присела, – сказал он через плечо. – Мы сами. Она села на крыльцо и стала смотреть, как её картошка едет в чужой прицеп. Мысль эта пришла сама и была такая незнакомая, что Зоя Петровна испугалась. – Ты в следующий раз побольше сади, – добавил Андрей, затягивая ремень на прицепе. – Раз всё равно сажаешь. Люда приехала за час до них, на попутке, с двумя детьми. Старший таскал банки, младшая сидела на

– Люб, он не ест. Третий день не ест, я тарелки полные выношу. Тётя Шура говорила это в трубку торопливо, будто боялась, что её перебьют. – Я вчера зашла, он лежит одетый, в ботинках, на покрывале. Штору не открывал с воскресенья. Люба, ты приезжай. Она приехала в тот же вечер, после смены, прямо в рабочей футболке с эмблемой хозяйственного магазина. Отец лежал на диване, лицом к стене. Отвернулся, когда она включила свет. – Пап. – Чего пришла? – Кушать надо. – Не хочу. На кухне стояла кастрюля с супом, который тётя Шура варила в понедельник. На поверхности застыл жир. В раковине – одна чашка. В холодильнике – масло, полбулки хлеба и банка варенья. Матери не стало в мае, два года назад. Сорок один год они прожили вместе, и всё это время мама говорила ему, когда есть, когда пить таблетки и когда надеть шапку. Он не спился, не запил, не заплакал ни разу при людях. Он просто стал медленно останавливаться, как останавливаются старые часы, которые некому подводить. В комнате пахло пылью и л

– Я уволился. Всё, Инн. В пятницу отработаю и уеду к матери. Слава сказал это, стоя в дверях кухни в пальто, с рюкзаком на одном плече, и по лицу его было видно, что он не советуется. Инна вытирала стол. – Куда уедешь? – В Тишково. К маме. – На сколько? – Насовсем. Тряпка легла на край мойки. За окном шёл мокрый снег. Была среда, восьмое ноября, и до этой минуты день был совершенно обычный. – Ты пьяный? – Я трезвый. Я третий месяц об этом думаю. И решил окончательно. Он наконец разделся, повесил пальто, прошёл и сел за стол, но не снял ботинки, и это почему-то запомнилось ей сильнее всего. Инна тогда подумала: он уже не дома. Он тут в гостях, просто ещё не уехал. – Ты уже написал заявление? – Написал в понедельник. Меня две недели уговаривали остаться, обещали пересмотреть нагрузку. – И? – И я понял, что если останусь – всё повторится через месяц. – Слав. У нас ипотека шестьдесят три тысячи. Одиннадцать лет. – Я знаю. – Ты знаешь. – Она села напротив. – У нас Аня в одиннадцатом. Репети

– Твоя дочь портит жизнь моему ребёнку. Яна сказала это прямо в прихожей, не разуваясь, не сняв пальто, и голос у неё был такой, будто она эту фразу везла в себе всю дорогу. Софья Андреевна вытерла руки о фартук. – Проходи. Разувайся. – Я на пять минут. – Тогда говори. Невестка прошла на кухню и села, не расстёгивая пальто. – Ваша Катя ставит Тимке двойки одну за другой. Четыре за месяц. Восьмой класс, и она его топит. – Двойки за что? – За контрольные. И за домашку. – А домашка сделана? Яна дёрнула плечом. – Он говорит, что делал. – А в тетради что? – Софья Андреевна, вы за кого сейчас? Чайник как раз закипел, и Софья Андреевна сняла его с плиты, чтобы не свистел. – Я за внука. И за дочь. – Так не бывает. – Бывает. Яна расстегнула наконец верхнюю пуговицу. – Она его специально гнобит. Придирается. Вчера при всём классе сказала, что он не написал ни строчки. – А он написал? – Ну не в этом же дело! Софья Андреевна поставила перед ней чашку. Ту самую, синюю, из которой Яна пила у неё лет

– Я лучше попрошу денег у троюродных братьев, чем останусь здесь ещё на день. Саша сказал это тихо, стоя в дверях кухни с рабочими ботинками в руках. Ботинки были мокрые, с налипшим раствором. Утром он поставил их сушиться у батареи в коридоре, а вечером нашёл на площадке, за дверью. – Тамара Ильинична их вынесла. – Она сказала, что от них пахнет, – ответила Оля. – Я в них цемент мешу. Конечно, пахнет. Был вторник, начало девятого. Славик делал уроки на кухне, потому что в комнате работал телевизор. Из комнаты вышла мать – в халате, с полотенцем через плечо. – Что тут за собрание? – Мам, зачем ты выставила Сашины ботинки на площадку? – А куда мне их? Они у меня в коридоре стоят, как в бараке. Я эту квартиру тридцать лет держу в порядке. Саша поставил ботинки на пол. – Тамара Ильинична, я их куплю новые. И буду держать в машине. – Вот и правильно. И машину бы свою тоже куда-нибудь дел, а то во дворе места нет. – Ой, купит он. Ты сначала жене квартиру купи. Вот эту фразу она сказала при