Жизненные истории

— Леночка, только не смейся... Тут твой бывший приезжал. Я чуть чашку с кофе не уронила. — Кто? Андрей? — Ну да. — И что ему понадобилось спустя семь лет? Мама помолчала. — Цветы привёз. Поздравил с Восьмым марта. Посидел немного. Потом сказал: "Если Марии Петровне когда-нибудь понадобится помощь, пусть звонит мне". Я невольно рассмеялась. — Мам, ну человек решил совесть успокоить. — Может быть... Но можно я его попрошу? — О чём? — На дачу меня отвезти. Ты работаешь, сосед заболел... А он ведь сам предложил помочь. Я махнула рукой. — Проси, если хочет. Через три дня пришло сообщение: "Спасибо, что разрешила помочь твоей маме. Доехали хорошо. Она всю дорогу рассказывала, как ты в детстве боялась грозы и пряталась под столом." Я улыбнулась. Ответила коротко: "Не за что." Через неделю мама снова позвонила. — Лен, он мне теплицу помог собрать. — Молодец. — И кран починил. — Отлично. — И яблоню обрезал. Я уже начала смеяться. — Мам, он к тебе жить не переехал случайно? — Да перестань... Просто хороший человек. Я чуть не поперхнулась. "Хороший человек." Когда мы разводились, мама говорила совсем другое: "Забудь его." "Не достоин." "Переживёшь." А теперь... Хороший человек. Так прошли весна и лето: Андрей то привезёт землю для грядок. То отвезёт маму в поликлинику. То починит забор. Я даже немного ревновать начала. Не к нему. К собственной матери. Однажды приехала к ней без предупреждения. Смотрю — сидят вдвоём на веранде. Пьют чай. Смеются. Я только бровь подняла. Мама сразу поняла. — Не придумывай. Мы просто разговариваем. Андрей смущённо встал. — Я уже поехал. Когда он ушёл, я спросила: — Мам, только честно... Что происходит? Она долго молчала. Потом сказала: — Знаешь, Лен... Он ни разу за всё время не спросил про тебя. Я удивилась. — Совсем? — Совсем. Он спрашивал только про меня. Давление померить. Лекарства купить. Не потому, что хотел к тебе вернуться. Просто... не смог забыть, что двадцать лет называл меня мамой. И вдруг до меня дошло. Когда мы развелись, я вычеркнула его из своей жизни полностью. А мама потеряла человека, который столько лет был частью нашей семьи. Не бывшего зятя. Почти сына. В тот вечер я сама написала Андрею. "Спасибо, что не забываешь маму." Ответ пришёл почти сразу. "Она ни в чём не виновата. . Я развёлся с тобой, а с тёщей не разводился". Я долго смотрела на экран. И поняла, что иногда, когда расстаются муж и жена, хорошие отношения с родителями бывших совсем не обязательно должны закончиться вместе с разводом. Наверное, именно поэтому мама до сих пор каждый год печёт его любимый яблочный пирог. Правда теперь уже говорит: — Для Андрюши. Он всё равно заедет. И знаешь... Меня это почему-то совсем перестало раздражать. Он и правда хороший человек, как сказала мама. 💬 А как вы считаете? Может ли бывший зять или невестка остаться родным человеком для родителей после развода? Или после расставания нужно полностью прекращать любые отношения? Приглашаю Вас в свою группу. Там публикую все новые рассказы о жизни. Заходите, читайте, подписывайтесь чтобы не пропускать новые рассказы.

Муж решил отдохнуть от меня и детей и сбежал к свекрови. Вернулся — и ахнул. — Я собрал сумку. Поживу у мамы. Я устал от этого табора, — заявил Вадим, даже не посмотрев на Лизу и Артёма, которые замерли в коридоре. Они стояли с рюкзаками, только что вернувшись из школы, и впервые в жизни услышали, как отец назвал их не детьми, а помехой собственному отдыху. Слово «табор» повисло в воздухе прихожей — тяжелое, гулкое и липкое, как пролитый на линолеум сироп. На самом деле, последние месяцы мой муж уставал исключительно выборочно. На то, чтобы продавить диван до состояния гамака — сил хватало. На бесконечное листание новостной ленты — тоже. На яростный спор с незнакомым коллегой в интернете о судьбах мировой экономики — пожалуйста, энергия била ключом. А вот проверить у Артёма задачу про скорость двух поездов или выслушать Лизу после ее танцевального кружка — тут у «добытчика» начиналась внезапная энергетическая блокада. Он носил свою усталость как тяжелую корону, требуя, чтобы перед ним расступались, говорили шепотом и подавали ужин строго по расписанию. — Очень приятно, царь, — спокойно сказала я. Истерику устраивать я не собиралась. — Только перфоратор не забудь. Вадим моргнул. Он явно ждал, что я сейчас брошусь ему на шею, начну отбирать сумку и клясться, что дети отныне будут ходить по струнке, а я перестану просить его вынести мусор. — Они уже большие, — бросил он, натягивая куртку и оправдывая свой побег. — Ничего с ними не случится, если пару дней без отца посидят. А я не железный. — Конечно, не железный, — кивнула я. — Железный у нас только старый системный блок под столом, и тот дребезжит. Счастливого пути в санаторий имени матушки. Когда за ним с грохотом закрылась дверь, в квартире стало неестественно тихо. Я пошла на кухню достать из холодильника сок. Артём сидел за столом, бессмысленно ковыряя пальцем клеенку. — Мам, а если я шумный, папа теперь всегда будет уходить? — спросил сын не у меня, а куда-то в потолок. И вот тогда вся моя ирония на секунду встала комом в горле. Шутки кончились. Одно дело — воевать со взрослым мужиком за право на отдых, другое — видеть, как твой ребенок пытается вписать себя в рамки отцовского комфорта. Я подошла, обняла его за плечи и твердо сказала: — Папа ушел не потому, что ты шумный. А потому, что забыл, как быть взрослым. И мы с этим разберемся. Тем временем «экспедиция на Марс без скафандра» в лице Вадима достигла пункта назначения. Раиса Николаевна, моя дорогая свекровь, звала Вадима к себе не из слепой материнской жалости. Она была женщиной невероятно практичной. Раз сын поссорился с женой и «временно свободен от семьи» — значит, его можно использовать по прямому назначению. Капкан Раисы Николаевны захлопнулся с неотвратимостью гильотины на следующее же утро. Сначала она накормила его пирожками, жалостливо охая над его «худобой», а потом достала листок бумаги. Список дел. Вадим позвонил мне в среду. Судя по гулкому эху, он стоял на бетонном полу. — Ир… — голос у него был, как у подстреленной цапли. — Она заставила меня перестилать полы на балконе. А завтра мы едем на дачу. Ей приспичило корчевать старый пень и вывозить хлам с чердака. — Смена деятельности — лучший отдых! — радостно откликнулась я. — Ты же за покоем ехал? Наслаждайся тишиной и физическим трудом. Он сбежал на третий день. Ввалился в нашу прихожую вечером пятницы — помятый, пропахший пылью, старыми досками и полным поражением. Бросил свой баул на пол с таким тяжелым звуком, будто привез в нем кирпичи с дачи. — Я голодный, как волк, — возвестил Вадим, скидывая кроссовки. — Что на ужин? Он ждал, что наказание окончено. Что я сейчас радостно метнусь к плите греть борщ, забуду все обиды, а дети выбегут с криками счастья... Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

— Если бы мы предложили сдать ЕГЭ следующим людям: Моцарту, Бетховену, бездельнику и двоечнику Пушкину, а также возьмем физиков и химиков для приличия, — Менделеева («двойка» по химии), Эйнштейна, Дирака, Шредингера и так далее, — они бы завалили экзамен. Мы скажем: «По физике «двойка» тебе, Нильс Бор». Он ответит: «Двойка-то двойка, но Нобелевская премия меня ждет по соседству». Именно за этот ответ! — Мне не важно, чтобы ребенок знал, в каком году Наполеон женился на Жозефине. Мне важно, чтобы он понимал, что происходит на этой планете. Все остальное «гугл» знает уже. Мне нужен тот, кому придет в голову очень необычная мысль. И это будет открытием. Открытие — это ошибки. — Мы хотим отличников или мы хотим открытия? Мы хотим прорывы в цивилизации или мы хотим армию дурачков, которые выучили бином Ньютона? Мы что хотим-то? Татьяна Черниговская. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!

Брат привёз нотариуса к умирающей маме. А я привезла кое-что поинтереснее Когда мама первый раз не узнала меня, я сидела на краю её кровати и держала её за руку. — Девушка, — сказала она вежливо. — А вы кто? — Мам, это я. Оля. — Какая Оля? У меня сын Серёжа. Я кивнула. Улыбнулась. Сходила на кухню. Закрыла дверь в ванной. И там, у раковины, выла минут пятнадцать в полотенце, чтобы она не услышала. Деменция — это не «бабушка забывает выключить плиту». Деменция — это когда твоя мама, которая в девяносто третьем продавала на рынке носки, чтобы вытащить нас с братом, смотрит на тебя как на чужую тётку и спрашивает, не из собеса ли ты. Серёжа в это время был в Турции. Всё-инклюзив, пять звёзд, жена в шёлковом платке на фоне бассейна. Я знаю, потому что сторис смотрела. А я брала отпуск за свой счёт, перевозила маму к себе, нанимала сиделку на те часы, что была на работе, и платила сто двадцать тысяч в месяц за лекарства, памперсы, неврологов и анализы. Серёжа звонил раз в две недели. Бодрым голосом. — Оль, ну как мама? — Так же, Серёж. — Ты держись там. Если что — звони, я приеду. «Если что» — это в его понимании было «если умрёт». Тогда — да. Тогда он бы приехал. Очень быстро. Дело было в маминой квартире. Двушка в Кузьминках, шестой этаж, окна на парк. Мама там прожила сорок лет. Папа в этой квартире умер. Мы с Серёжей в этой квартире выросли. Квартира была оформлена на маму. Завещания не было. Я об этом не думала. Честно — не думала. Я думала, как сделать так, чтобы мама дожила до весны без пневмонии. А Серёжа, как выяснилось, думал о другом. Позвонил он мне в среду вечером. — Оль, слушай. Я тут с юристом проконсультировался. В общем, надо маму к нотариусу свозить. Пусть дарственную оформит. На меня. Я молчала секунд десять. — Что? — Ну а чего? Я мужик, я старший… — Ты на два года младше. — …я сын. По-русски — квартира должна сыну отойти. Тебе муж твой пускай покупает. А я разделю по справедливости потом, ты не переживай. — Серёж, — я говорила медленно, чтобы голос не сорвался. — Мама не понимает, какой сегодня день. Она меня не узнаёт. Какая дарственная? — Ну в её хорошие моменты. Бывают же хорошие моменты. — У неё нет хороших моментов, Серёжа. У неё деменция. Средняя стадия. Есть заключение невролога. — Оль, не нагнетай. Я в субботу приеду с нотариусом. Своим. Хорошим. Который всё понимает. — Который всё понимает за деньги. — Не хами. Он бросил трубку. Я стояла на кухне и смотрела на чайник. Чайник свистел уже минуты три. Я не слышала. А началось всё, конечно, не вчера. Серёжа всегда был «золотым». Мама его обожала. Я не обижаюсь — это правда было видно. Серёжа — мальчик, поздний, желанный. Я — «ну, девочка тоже хорошо». Серёжа учился на тройки — мама говорила «зато добрый». Я закончила школу с медалью — мама сказала «зубрила, в людей надо вкладываться, а не в книжки». Серёжа в двадцать пять разбил мамину машину — мама взяла кредит, чтобы починить. Я в двадцать восемь развелась с алкоголиком и пришла домой с чемоданом — мама сказала: «Ну, сама виновата, не удержала мужика». Я не злилась. Я научилась не злиться где-то к тридцати. Просто перестала ждать. А когда у мамы началась деменция — первой это заметила я. Потому что я звонила. Каждый день. А Серёжа — на праздники. Перевезла к себе — я. Сиделку нашла — я. Памперсы, неврологи, МРТ — я. И вот теперь Серёжа едет с нотариусом. Я не спала всю ночь. Лежала и думала. В четыре утра я встала, заварила себе кофе и открыла ноутбук. Во-первых, я уже полгода назад, как только мама первый раз забыла, как меня зовут, отвела её к неврологу. Поликлиника, всё официально. Диагноз — «деменция альцгеймеровского типа, умеренно выраженная». Бумага на руках. С печатями. Во-вторых, я записала видео. Не одно. Несколько. Как мама смотрит на меня и спрашивает «вы из собеса?». Как она зовёт папу — папа умер двенадцать лет назад. Как она пытается есть кашу вилкой и плачет, потому что «вилка не работает». Я записывала не для суда. Я записывала, потому что психолог мой сказал: «Ольга, вы потом эти видео сотрёте. А пока — записывайте. Это поможет принять». Не стёрла. В-третьих, я позвонила Кате. Катя — моя подруга со школы. Катя — нотариус. Не «свой нотариус за деньги». А просто нотариус, который двадцать лет работает по закону. — Кать, привет. Слушай. У меня вопрос. Катя выслушала. Помолчала. Потом сказала: — Оль. Записывай. Сейчас будет инструкция. В субботу Серёжа приехал в одиннадцать утра. С ним — нотариус. Мужик лет шестидесяти, в дорогом пальто, лицо такое… скользкое. И жена Серёжи — Кристина. В шубе. Зачем в шубе в квартиру — не знаю. Видимо, для убедительности. — Оль, привет, — Серёжа полез обниматься. Я отстранилась. — Раздевайтесь. Проходите. Мама сидела в кресле в гостиной. В чистом халате, причёсанная. Я её утром помыла, накормила, дала таблетки. Она смотрела телевизор. Шёл «Поле чудес», повтор. Мама любила Якубовича. — Мамуль! — Серёжа кинулся к ней. — Мамочка моя, как ты? Мама посмотрела на него внимательно. — Здравствуйте, — сказала она вежливо. — А вы по какому вопросу? Серёжа замер. Нотариус кашлянул. — Сергей Николаевич, — сказал он вполголоса. — Вы говорили, что мама в адекватном состоянии. — Она в адекватном! — зашипел Серёжа. — Мам! Это я! Серёжа! — Серёжа, — повторила мама. И вдруг улыбнулась. — Серёжа в школе. Ему рано забирать. Кристина в шубе закатила глаза. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела. — Серёж, — сказала я. — Может, чаю? — Оль, выйдем. Мы вышли на кухню. Он закрыл дверь. — Оль, ты что творишь? — зашептал он. — Ты ей чего дала? Успокоительное? — Я ей дала её обычные таблетки. По назначению невролога. А она такая всегда, Серёж. Каждый день. Это и есть деменция. Я тебе говорила. — Так. — Он потёр лицо. — Слушай. Нотариус — нормальный мужик. Он не будет придираться. Если мама подпишет — он заверит. Понимаешь? — Понимаю. — Так не мешай тогда. Иди погуляй час. Я посмотрела на брата. Тридцать девять лет, лысеющий, в брендовом свитере. Мой младший брат. С которым мы в детстве на даче строили шалаш из старых одеял. — Серёж, — сказала я тихо. — Последний раз спрашиваю. Ты понимаешь, что мама — больной человек? — Понимаю. — И ты всё равно хочешь, чтобы она подписала дарственную? — Оль, мне квартира нужна. У меня ипотека. У Кристины бизнес встал. Я её потом продам, рассчитаюсь, тебе долю отдам. Честное слово. — Честное слово, — повторила я. — Да! — Хорошо. Я открыла дверь на кухню. И позвала: — Заходите, пожалуйста. Все. В кухню вошли нотариус, Кристина и… Катя. Моя Катя. В деловом костюме, с папкой. Серёжа моргнул. — А это кто? — Это, Серёж, тоже нотариус. Екатерина Андреевна. Мой нотариус. Я её заранее пригласила. Знаешь, на всякий случай. Скользкий нотариус в дорогом пальто как-то сразу потерял в скользкости. Поправил воротник. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Сергей Николаевич, вы меня не предупредили о… осложнениях. — Куда вы пойдёте?! — взвился Серёжа. — Я вам заплатил! — Я верну. И — реально — достал из кармана конверт, положил на стол и быстро ушёл. Только пальто мелькнуло. Кристина в шубе осталась стоять с открытым ртом. — Серёжа, — сказала Катя ровным голосом. — Я как нотариус обязана вас уведомить. Совершение сделки с лицом, страдающим деменцией, без согласия органов опеки — это раз. Без медицинского освидетельствования на момент сделки — это два. Такая сделка ничтожна. И — это уже не как нотариус, а как друг семьи — то, что вы пытались сделать, попадает под сто пятьдесят девятую статью УК. Мошенничество. В крупном размере, учитывая стоимость квартиры. Серёжа побледнел. Реально побледнел — я думала, так только в книжках пишут. — Ты… — он повернулся ко мне. — Ты что, на меня в полицию заявить хочешь? — Не хочу, Серёж. Пока. Но если ты ещё раз — ещё один раз — приедешь к маме с какими-нибудь нотариусами, или попытаешься её куда-нибудь увезти, или вообще что-нибудь предпримешь — заявлю. У меня всё задокументировано. Невролог, диагноз, видеозаписи. Я даже ваш сегодняшний разговор записала. Извини. На диктофон. Я показала телефон. Кристина закрыла рот. Открыла. Снова закрыла. — Серёжа, поехали, — сказала она. — Просто поехали. — Подожди, — он сел на табуретку. — Оль. Ну ты чего. Ты что, родного брата сдашь? — Серёж. Ты на сторис из Турции лайки ставил, пока я маме памперсы меняла. Какой ты мне родной? — Я деньги тебе переводил! — Двадцать тысяч в августе. Один раз. На лекарства уходит сто двадцать в месяц. Серёж, ты не помогал. Ты делал вид. А теперь ещё и квартиру. Я налила себе воды. Выпила. — Вот что мы сделаем, — сказала я. — Я сейчас не побегу в полицию. Потому что — да, ты мой брат. И потому что маме будет больно, если она это поймёт. Если ещё поймёт что-нибудь. Но мы с тобой пойдём к Кате. На неделе. И оформим соглашение. О том, что ты отказываешься от любых притязаний на мамину квартиру. В обмен я не подаю заявление и не показываю никому диктофонную запись. И квартира после… — я запнулась, — после, когда время придёт, будет делиться по закону. Пополам. Как положено наследникам первой очереди. Не больше, но и не меньше. — Пополам? — оживился Серёжа. — Пополам. С учётом того, что я понесла расходы на маму. Все чеки сохранены. Их я вычту из твоей доли. По-честному. Он что-то прикинул в голове. Лицо у него стало кислое. — Это сколько ж получится… — Это получится примерно поровну. Если ты, конечно, в ближайшие годы не начнёшь маме помогать. Тогда твоя доля будет расти. Хочешь — приезжай на выходных, сиди с ней. Я тебе сиделку отменю и буду засчитывать твои часы по тарифу сиделки. Триста рублей в час. По-божески. Серёжа молчал. — Договорились? — Договорились, — буркнул он. — Прекрасно. Кать, оформишь? — Оформлю, Оль. Кристина в шубе наконец-то очнулась. — Серёжа. Поехали. Уже. Они ушли. Без чая. В прихожей, когда Серёжа уже надевал ботинки, он вдруг поднял голову. — Оль. А ты вот сейчас… ты так уверенно говорила. Ты вообще другая стала. — Какая «другая»? — Не знаю. Жёсткая. Я посмотрела на брата. — Серёж. Я не жёсткая. Я уставшая. Это разные вещи. Жёсткая — это когда есть силы. А я просто… больше не могу делать вид, что всё нормально. Закрой дверь как следует, она плохо защёлкивается. Он ушёл. Я вернулась в гостиную. Мама всё ещё смотрела «Поле чудес». Якубович крутил барабан. — Мам, — сказала я. — Кушать будешь? — А вы кто, девушка? — спросила мама. — Я Оля. Твоя дочка. — Оля… — Мама задумалась. — Оля. Да. У меня есть Оля. Хорошая девочка. На пианино учится. Я не училась на пианино. Это была я в семь лет. В её голове я была в семь лет. — Да, мам. Это я. Кашу будешь? — Буду. Я пошла на кухню греть кашу. И впервые за полгода — впервые — мне почему-то стало легче. Не радостно. Нет. Просто — легче. Как будто кто-то снял с меня рюкзак, который я тащила, не замечая. Через две недели Серёжа подписал у Кати соглашение. Подписал молча. Ещё через месяц он первый раз приехал к маме. Посидел два часа. Покормил её супом. Уехал. Не Бог весть что. Но — лёд тронулся. Знаете, что я поняла за этот год? Что иногда родного человека спасает не любовь, а граница. Чёткая. С документом и печатью. Любовь — она ведь у нас как? «Ну он же брат». «Ну она же мать». «Ну надо понять». А иногда не надо понимать. Иногда надо просто открыть папку и положить на стол. Так быстрее. И всем понятнее. Кто здесь поступил хуже: брат, который приехал за квартирой, или мама, которая всю жизнь закрывала на это глаза? И можно ли вообще такое простить? Спасибо за Ваши Классы и Комментарии, это очень ценно 🧡

“Слышь, ты, иди сюда! — обратился к ней тот самый прокурорский работник. — Мы приехали посмотреть, есть что продать? Твой парень головой мне разбил лобовое стекло, бампер помял. Я из-за этой аварии ночь не спал”. У Татьяны наглые мужчины потребовали огромную сумму денег в несколько сотен тысяч. Конечно, для жительницы Краснодарского края, которая в месяц получает 5-6 тысяч рублей, эта была баснословная сумма. “Продашь хату и землю», — сказал незваный гость. И тогда в голове Татьяны проскользнула мысль: “Мои предки 200 лет назад были среди тех, кто основал станицу. Хату эту дед построил. И отдать всё человеку, который убил моего сына?” Тогда женщина, не долго думая, взяла канистру с бензином и облила себя, а затем и три иномарки визитеров. Она уже начала поджигать спички, как вдруг услышала голос мамы: “Таня, остановись! Их нету”. Мужики угнали на своих машинах вдаль”. Страха не было Спустя время Татьяне пришел иск из суда, в котором говорилось о возмещении материального и морального ущерба. Сначала экспертиза выявила, что в дорожном происшествии одинаково виноваты водители “Ауди” и водитель мотоцикла Сашенька. Но сейчас, когда Саша умер виноватым оказался именно он. Защитников у Тани не было, муж умер много лет назад. “Вы не представляете, что такое бороться с прокурорским работником, — рассказывает Татьяна. — Но у меня было преимущество: я уже ничего не боялась в этой жизни, а он боялся огласки. Я поехала в Москву, стучалась во все двери, попала на приём к председателю Совета при Президенте РФ по правам человека Элле Памфиловой”. Памфилова выслушала женщину и стала изучать все детали, звонить нужным людям, делать запросы. Тогда ложь стала раскрываться, и мужчина забрал свой иск, и даже ушел из прокуратуры. Однако он позвонил бедной женщине и сказал: “Ну ты и сука!” Она добилась правды и могла снова осунуться, но за год до смерти сына всевышние силы дали ей дочку Катю. Девочку она встретила на улице, когда за ней гнался разъяренный мужик в трусах. Женщина заступилась за девочку, создав препятствие для мужчины. Они скатились в овраг, Татьяна успокоила буяна, а девочку взяла с собой. Девочке было всего 6 лет и она была глухонемой. Катя повсюду ходила по пятам женщины. Татьяна вместе с девочкой поехали в Краснодар в органы опеки. Катя показывала все чердаки и подвалы, где она ночевала. Как в мусорных баках собирала еду, а однажды проснулась с мертвой матерью, которая перепила алкоголь. Потом девочка попала в цыганский табор, с которым добралась и до станицы. Девочку направили в детский дом, но Татьяна решила, что станет опекуном и придумала ей новое имя и фамилию Екатерина Хлебникова. Женщина никогда бы и не представила, что вместе с Катенькой переживет смерть сына, а за правдой поедет в Москву. Девочке добрые люди в Москве купили слуховой аппарат, благодаря которому она стала слышать звуки. “Мы вернулись из Москвы. Во дворе цвела черешня. Раньше ягоды сын собирал. “А теперь кто будет?” — подумала я. И вдруг Катя дернула за халат и сказала: “МА-МА”. Услышать слово “мама” — это счастье. Немая дочка произнесла слово “мама”, — для меня это было десятитысячное счастье. В тот миг я ожила. Словно кто-то дал понять: “У тебя ещё будут дети. Они тебя сами найдут. Всех люби. Всех воспитывай”. Когда погиб Саша, я была раздавлена, Катю хотела сдать в детдом, а сама уйти вслед за сыном. И вдруг всё переменилось. Я это физически ощутила”. Сбор урожая Через два года Таня познакомилась с Тимофеем. Женщина попала в районную больницу и случайно в палату заглянул четырехлетний мальчишка, у которого рука была в гипсе, он стал часто заходить и ночевать, когда он спал рядом, женщина поняла, что это её ребенок. Мальчишка был беспризорником. На утром мальчик проснулся и сказал: “Мама, а ты заметила, как я на тебя похож?” Тогда Татьяна решила узнать о мальчике и пошла в Органы опеки, оказывается его мать по-страшному пьет, а сожитель сломал мальчику ключицу. Мальчик сбежал из дома, но его сразу обнаружила совершено случайно скорая и привезла в больницу. Когда вела Тимофея к себе домой, чувство было такое, как я Сашку своего из роддома несла. Как хозяина в дом. С гордостью, что мужик будет!” Спустя еще несколько лет на пороге дома Тани оказались Органы опеки, которые хотели, чтобы женщина на ночь приютила девочку семи лет по имени Анна. Девочку избивали в семье, поэтому решили на время привести ее к Татьяне. Опека не готова была разрешить воспитывать Аню Татьяне, так как на каждого ребенка должна полагаться комната. Тогда она рассказала о своем деде, который в 1937 спас от голода 38 детей, а жили они в двух маленьких комнатках. В то время коммунисты забирали у простого населения всю еду. Родители сразу умирали, а дети ползали по улицам и просили хлеба. Дед, Иван Васильевич Коновалов, спас за несколько месяцев 38 детей. Дед сумел спрятать 10 мешков пшеницы, чтобы прокормить 40 с лишним ртов, в день ели всего по пару ложек каши. Все выжили, только сам дед умер в 1939 г. Дети, которые выжили будучи взросылми часто заезжали к женщине. Сейчас вся семья счастлива, проживает спокойную размеренную жизнь. Кате уже 17 лет, она прекрасно слышит и говорит. “У Кати сейчас первая любовь”, — рассказывает Таня. Тимофей помогает по хозяйству, кормит гусей, метет двор. Он всегда занят полезными вещами. Десятилетний Тимофей мечтает построить для мамы новый дом и показывает на сад. В саду хороший урожай, который собирает вместе вся семья. Оказывается, вместе с сыном Татьяны погиб сын Денис ее лучшей подруги Елены. Когда Лена пришла в гости с дочкой Аленой, которую она удочерила после потери Дениса, то уидели, что Тема узнал девочку. Он подбежал к ней и стал обнимать и целовать “Это же моя сестричка!” Таня сразу спросила Елену: “Как фамилия матери девочки?” — “Туний”. — “У Тимофея мать тоже Туний”. Потом они выяснили, когда Елена забирала Алёну из детского дома, ее предупредили, что у девочки есть старший брат, который сбежал из дома и его не могут найти. “Наши дети на кладбище рядом лежат, — говорит Таня. — И на воспитание мы взяли родных брата и сестру. Мы с Леной решили, что так сыновья с неба послали нам благословение, что мы всё правильно делаем”. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

СЧАСТЬЕ БЫЛО РЯДОМ Есть у нас в Заречье мужик, **Антон**. Шофёр с пилорамы. **Руки золотые**, тихий, непьющий. Вдовствует лет десять. И вот разменял он пятый десяток, а туда же — будто **бес в ребро** ударил. Приходит ко мне давление мерить, а сам **светится**, как новый пятак. «Да есть тут одна... **Танька с почты**». Ох, сердце у меня так и ёкнуло. Танька эта — дочка **Варвары**, заведующей сельпо. Девчонка-стрекоза: юбка короткая, хохот громкий, глазками так и стреляет. Красивая, спору нет. А мать её — совсем другая. Женщина строгая, **молчаливая**. Вся жизнь на ней: работа, дом, огород да эта вертлявая дочка. Глаза у Варвары — как озеро лесное, **глубокие, тихие**, всё в себе держат. И начал Антон ухаживать. Неумело, по-мужицки. То шоколадку ей привезёт, то в очереди стоит, глаз не сводит, а она только фыркает: — Дядь Антон, вы за конфетами? Одна карамель осталась! Вся деревня судачит, а он, как **слепой голубь**, кружит и ничего вокруг не замечает. Варвара молчала. Только посмотрит своим глубоким взглядом и вздохнёт едва слышно. Ни укора, ни насмешки. Одна **тихая горечь** да бабье понимание. Апогей случился на Дне села. Антон принарядился, подошёл к Таньке и зовёт танцевать. А она как расхохочется на весь зал: — Дядь Антон, вы чего? Я с **дедушками** не танцую! Вон, идите к маме моей, она у меня тоже свободная! У Антона лицо изменилось — будто **жизнь разом вынули**. Сгорбился, постарел на двадцать лет и пошёл к выходу. А я видела, как Варвара в другом конце зала проводила его взглядом и как **дрогнули у неё губы**. На другой день ливень хлынул стеной. Прибегает соседка: «Семёновна, беги! Антон с крыши упал, **нога сломана**!» Прихожу — лежит бледный, зубы стиснул. Наложила шину, укол сделала. Вдруг дверь тихонько скрипнула. На пороге — **Варвара**. Мокрая вся, в старом плаще, в руках узелок. — Вот, — говорит тихо, — супу куриного сварила... Ему ж теперь не до готовки. Прошла на кухню, налила полную тарелку дымящегося супа. Антон смотрел на неё, как на привидение. — Зачем, Варвара? После вчерашнего-то... А она плечами пожала: «Ешь, **горемычный**. Кости срастаться должны». И все две недели, пока он лежал, она ходила. Принесёт молока, пирогов. Молча посидит минут десять — и уйдёт. А в избе после неё оставался запах **свежего хлеба и покоя**. Зашла я раз проведать, а они сидят на кухне. Он с костылём, она напротив. Пьют чай. И **молчат**. Но молчание у них такое — будто сто лет друг друга знают, и слова уже не нужны. Антон поднял на меня глаза — впервые без тоскливой погони за молодостью. В них было **тихое удивление**. Он смотрел на её натруженные руки, на седую прядку, на морщинки, в которых больше не было горечи, а светилась **тёплая забота**. — Варвара... — сказал он едва слышно. — Я ж... **слепой был**. Прости. Она не ответила. Только уголки губ дрогнули в слабой, **всепрощающей улыбке** и пододвинула ему вазочку с вареньем. С тех пор они вместе. Без шума, без росписей. Просто стали жить. Он ей починил изгородь, она ему засадила огород бархатцами. Идут с речки — он вёдра несёт, она его **за руку держит**. Не как девчонка, а будто боится, что он снова оступится. Танька замуж выскочила, уехала. А Антон с Варварой нашли что-то поважнее. Он говорит, разглядел наконец **настоящее золото**. Оно, оказывается, не блестит, а **греет**. Вот и скажите, дорогие мои, где счастье прячется? В ярком фантике, что манит и шуршит, или в тёплых руках, что молча подадут тарелку горячего супа в самый **чёрный твой день**? Если по душе история — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам. 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

В ту ночь даже собака впервые ослушалась хозяина Старый фельдшер Иван Степанович потом не раз говорил, что никогда не считал себя героем. Он просто делал свою работу. Но если бы не его пёс, до той деревни он, скорее всего, так и не добрался. Стояла середина января. С самого утра небо затянуло тяжёлыми тучами, а к вечеру поднялась такая метель, что за окном амбулатории почти исчезли соседние дома. Ветер бросал снег прямо в стёкла, старые рамы скрипели, а на улице не было видно ни души. Иван Степанович уже собирался закрывать кабинет, когда в дверь отчаянно застучали. На пороге стоял мальчишка лет тринадцати. Без варежек, весь в снегу, с красными от мороза руками. Он тяжело дышал и с трудом выговорил: — Доктор... Пожалуйста... Сестрёнка умирает... До их деревни было больше двадцати километров. Летом туда ездили меньше часа. Но зимой, в такую погоду, туда не рисковали отправляться даже самые опытные возчики. Иван Степанович молча надел полушубок, взял старую медицинскую сумку, которую собирал ещё утром, и вышел во двор. Возле крыльца уже стояла запряжённая лошадь. Рядом, как всегда, сидел Рыжий — беспородный пёс, которого фельдшер когда-то подобрал маленьким щенком. Обычно он провожал хозяина до ворот и возвращался домой. Но в тот вечер всё было иначе. Едва сани тронулись, Рыжий побежал рядом. — Домой! — крикнул Иван Степанович. Пёс даже не обернулся. Через час дорога исчезла совсем. Снег заметал колею прямо на глазах. Лошадь шла всё медленнее, несколько раз останавливалась, будто сама не понимала, куда двигаться дальше. Фельдшер пытался найти знакомые ориентиры, но вокруг была только белая мгла. И вдруг Рыжий сорвался с места. Он побежал куда-то вправо, туда, где, по мнению хозяина, дороги точно не было. — Назад! — закричал Иван Степанович. Но пёс не послушался впервые за всю жизнь. Он то исчезал в снежной пелене, то снова появлялся впереди, словно звал за собой. Фельдшер выругался, но всё же повернул лошадь вслед за собакой. Минут через пятнадцать впереди сквозь метель показался слабый жёлтый огонёк. Потом второй. Потом тёмные силуэты домов. Рыжий вывел их к деревне. Позже старики говорили, что собака почувствовала запах печных труб задолго до того, как люди смогли что-либо разглядеть. В доме было тихо. Только возле кровати сидела молодая женщина и держала за руку маленькую дочь. Девочка горела от высокой температуры и уже почти не приходила в сознание. Иван Степанович работал до самого рассвета. Делал уколы, прикладывал холодные полотенца, поил ребёнка маленькими глотками воды. Постепенно дыхание стало ровнее, а к утру жар начал спадать. Мать девочки впервые за всю ночь улыбнулась. Только тогда фельдшер заметил Рыжего. Пёс лежал у печки, свернувшись клубком. Его лапы были стёрты до крови, шерсть превратилась в сплошные сосульки, но он спокойно спал, будто понимал, что теперь всё будет хорошо. Через неделю девочка уже бегала по дому, а весной вместе с другими детьми встречала первую зелень возле реки. С тех пор в той деревне Рыжего никто не называл по кличке. Все говорили просто: — Доктор пришёл. Потому что люди были уверены: в ту ночь ребёнка спасали двое. Один нёс лекарства. А второй не дал человеку заблудиться там, где сама природа, казалось, решила никого не пропускать. 💬 Как вы думаете, животные действительно иногда чувствуют то, что человеку не дано заметить? ______________________________ Спасибо за Ваши классы и комментарии, это очень ценно 🧡 Другие истории читайте в группе👇

Он был как будто и не с ней, а где–то в другом месте. Аню стало это раздражать… Умывшись, женщина легла на софу, задремала, но тут хлопнула входная дверь. Сергей уже топтался в прихожей. — Аня! Возьми у меня зонт! На улице жуткий дождик, я весь промок! — закричал супруг. Аня послушно встала, нащупала ногами тапочки, поспешила к Сергею. — Да, конечно. Добрый вечер, Сережа! — улыбнулась она. — Ужин будет готов через двадцать минут. Ты пока отдыхай. Давай, развешу твой плащ. Сергей сунул жене в руки мокрую одежду, ушел в гостиную. Там, расстегнув ворот рубашки, он открыл бар, вынул коньяк, плеснул себе в бокал, подержал его, наблюдая, как играет темными отсветами напиток, потом выпил. Налил ещё… Аня позвала к столу, пришлось закрыть шкафчик, идти к ней. Сережа сел на стул, забарабанил по скатерти пальцами. Потом, схватив вилку, быстро смел Анины котлеты и печеную под соусом картошку, отставил тарелку, вытер пухлые губы салфеткой, непременно тканевой, бумажные Сережа не терпел, а потом стал ждать чай. Он вздыхал сначала тихо, потом чуть громче, тем самым подгоняя Аню. Она же ела медленно, нехотя, кусок в горло не лез, но надо есть, не помирать же от дистрофии. Заметив нетерпеливый взгляд мужа, Аня наконец вставала, вынула его чашку из шкафчика. Вооружившись ситечком, женщина наливала Сергею заварку, всегда одно и то же количество, без чаинок, иначе Серёжа морщился и выливал чай в раковину, требовал налить другой. Свекровь, делясь секретами того, как привык жить Сережа, приучила Аню относиться к чаю чуть ли не как к божественному напитку. — Ты пойми, Аня, пить что угодно, лишь бы это было темного цвета и с черными, скукоженными листиками на дне, Сережа не будет. Ну вот такой он брезгливый человечек у меня! — тут она любовно смотрела на стену, за которой играл в шахматы Сергей со своим отцом. — Он любит хороший, дорогой чай, покупаемый всегда только в одном магазине, я тебе потом напишу его адрес, там подойдешь к Кларе, тамошней продавщице, и скажешь, что ты от Чижовой Галины Романовны. Клара тебе спецзаказы давать будет. Так вот, заварник обязательно фарфоровый, и накрывай, детка, его, чтобы тепло не терялось. Сережа любит, чтобы заварка была непременно кипяток. Дальше, вот ты наливаешь… Тут шел подробный инструктаж, как лить, какие ячейки ситечка единственно подходят для напитка, в каких случаях можно добавить чабрец или мяту. Аня слушала, кивала, запоминала… — Ты что, Ань! Совсем вы там с ума посходили?! — возмущалась Анина подруга, Катька, когда они зашли, кажется, в сотый магазин посуды, ища «именно такое» ситечко. — Налей ему обычного чаю, если не пьет такой, пусть воду хлебает! Ань, у меня ноги уже гудят, давай поиски ситечка перенесем, или я его вам на свадьбу подарю, а?.. — Нет, Кать. Ты иди домой, я сама дальше… — расстроенно говорила Аня. Уж очень ей хотелось угодить будущему мужу… Катерина, как и обещала, подарила злосчастное ситечко на бракосочетание. Ячейки оказались достаточно маленькими, а ручка достаточно длинная, чтобы Галине Романовне понравилось. И вот сейчас через это ситечко, оставляя на нём черные, развернувшиеся чаинки, стекала в Серёжину чашку заварка. Аня задумалась о чем–то, заварки получилось намного больше, пришлось выливать всё и начинать сначала. — Ань, ну ты чего? Уснула? Давай скорее, уже в горле пересохло! — недовольно засучил ножками под столом мужчина. — Да вот твой чай, — раздраженно бухнула на стол чашку Анна. — Сереж, а вот я вчера звонила тебе на работу, и мне сказали, что тебя там нет… Что ты взял отгул… Сергей выпрямился, его лицо из устало–недовольного стало раздраженным, сердитым. — Ты что, проверяешь меня? С каких это пор я должен отчитываться, где и когда я бываю, а? Да, я взял один день, чтобы съездить к своему школьному учителю, Петру Викторовичу. У того был юбилей, он очень просил заехать. Ну и что?! — Ничего… — Анна машинально смахнула в мусорное ведро остатки еды, стала мыть посуду. — И сколько ему? — Кому? — Юбиляру. Надо же было купить подарок, я бы могла зайти в ГУМ… — Ах, подарок… Я купил ему самовар, большой, пузатый, расписной самовар. Он ими увлекается, — махнул рукой Сережа. — Аня, ты бросай эти расспросы–допросы! Ну вот, чай совсем остыл! Мужчина с досадой оттолкнул от себя чашку, та накренилась, чай выплеснулся на скатерть, расплываясь большим, коричнево–желтым пятном. — Серёжа! Что ты делаешь?! — возмутилась Аня. Но муж уже ушел в кабинет, закрыв за собой стеклянную дверь. — Ну и ладно, — пожала плечами женщина. — Было бы предложено… Вчера невестке звонила Галина Романовна, выясняла, почему Сергей приезжает к ней такой хмурый, издерганный весь. Спрашивала, не может ли она чем–то помочь. — Нет, у нас всё хорошо, — как–то неуверенно успокоила её Аня. — Просто у вашего сына много дел на работе, такая ответственность, сами понимаете! Совещания, решения… Сергей работал в управляющих жизнью района структурах, был приближен к руководящим лицам, давно перестал быть мелкой сошкой, корона уже слегка давила ему на височки. Серёжина подпись стояла на многих документах местного масштаба… Как уж тут не издергаться, не ворочаться по ночам, размышляя… — Значит, ему просто нужно в отпуск! — догадалась Галина Романовна. — Точно! — кивнула Анна, вертя в руках найденный недавно гипсовый сувенир с надписью «В городе Сочи темные ночи». Вылитая из гипса половинка сердца с ломаным краем была куплена Сергеем явно без участия жены. Находка оказалась завернутой в туалетную бумагу и спрятанной в самый дальний угол бельевого шкафа. Аня полезла туда разобраться на полках, а тут эти «Сочи–ночи…» На фоне красно–охристого сердца было крупными мазками нарисовано море и стоящий на берегу мужчина. Его черный силуэт был хорошо виден на фоне заходящего солнца. Мужчина протягивал кому–то руку, но его спутника не было. Он, видимо, остался на второй половинке. Если спросить Сережу, что же это такое, и когда уже супруг успел побывать в Сочи, он наплетёт, что совершенно не понимает Аниных намеков, что сувенир ему привезли коллеги, что тот разбился случайно, и пришлось спрятать кусок. А потом Сережа просто про него забыл, закрутился… В Сочи, поди, сейчас жарко, цветут магнолии… А Сергей как раз неделю назад ездил в командировку в Подольск, очень, по меркам этого небольшого городка, длительную командировку. Вернулся коричневый, с четкой линией загара по коротким рукавам рубашки. «Надо же, какое солнце у нас, стоит выйти за черту Москвы!» — ехидно заметила Аня. Муж пропустил это замечание мимо ушей. …— Я поговорю с Сережиным папой, может быть он сможет организовать вам билеты на море, — сочувствуя сыну, прошептала Галина. — Вечером тогда узнаю, тебе сообщу. Всё, Анечка, пойду. Лев Петрович уже вернулся, буду кормить… — Да, конечно! — закивала Анна. — Пора кормить… Свекровь так и не перезвонила, видимо, билеты на море откладывались… … Весь оставшийся вечер молчали. Серёжа разгадывал кроссворды, Аня вышивала. По телевизору шёл какой–то концерт, большие напольные часы в дубовом чехле с прозрачной вставкой постукивали маятником, словно отбрасывали бильярдные шарики в лунки. Скоро муж сказал, что устал, ляжет пораньше. Аня кивнула, отвлеклась на минуту от пялец, переменила нитку и продолжила укладывать на ткани ровные, одинаковые крестики. Ближе к десяти вдруг затрезвонил телефон. Аня поспешила взять трубку, потому что от громких звуков Сережа всегда дергался во сне, стонал. — Алё! Анька, ты? — услышала женщина в трубке бодрый голос. — Я. Кать, не ори так! — А что? Спят усталые игрушки? Мои еще прыгают вовсю. Так вот, я что звоню… Катя на секунду замолчала, потом снова затараторила: — Твой Сережа тебе изменяет. Я видела его с какой–то губастой вчера в парке. Мы с детьми ходили кататься на карусели, а он с этой сидел на лавке, миленько так ворковал. Ань! Аня, что ты молчишь? Может, надо было сказать тебе при встрече… Такие вещи не сообщают по телефону, да? Анна помолчала немного, накручивая на палец телефонный провод. — Он с кем–то был в Сочи, — сказала она наконец. — Я нашла сувенир оттуда. — Да ты что?! Выгнала? — воспряла духом Катька. Раз Аня не печалится, значит и ей, Катерине, не стоит наводить траур. — Кого? Серёжу? Нет. Это его квартира, как я могу… — Слушай, тогда уезжай сама! Ну как он так может–то, а?! — дальше Катя обозвала Сергея гулящим котом и затихла, слушая, что ответит подруга. — Кать, ты не переживай, всё наладится у нас! Спокойной ночи! Аня же так любила Серёжу… Он был для неё вторым после Бога, Мужчиной, опорой, Единственным, красивым и очень–очень хорошим! Из почетной семьи, умный, с образованием, не увалень какой–нибудь, а очень даже спортивный, Серёжа стал отличным кандидатом в женихи. И Аня нравилась мужу, это совершенно точно. Когда–то нравилась. А сейчас… Сейчас он просто запутался, увлекся, нужно помочь ему достойно выйти из этой ситуации… Анна кивнула своим мыслям, еще раз рассмотрела половинку сердечка, подошла к двери спальни. Сережа храпел, значит, ничего не слышал… На следующее утро, проводив мужа на работу, Аня налила себе кофе, устроилась в кресле, открыла сборник стихов. Ей сегодня не нужно идти на работу, а значит, спешить некуда, можно переливать этот день, пропускать между пальцами, пребывая в блаженной неге. Глаза бегали по строчкам, подмечали интересные обороты, сравнения. Аня, редактор в небольшом издательстве, всегда запоминала необычные моменты в книгах, даже иногда выписывала их, потом читала мужу. Сережа всё это терпеливо выслушивал, но особенного энтузиазма не проявлял, скептически качал головой в попытке представить, как «лунный кот, сидя на самом краешке лужи, пьет из неё звезды, быстро лакая шершавым своим языком…» Аня открыла тетрадь, стала, закусив губу и пыхтя, как делала это в детстве, записывать понравившиеся обороты. Но её опять отвлек телефон. Лениво потянувшись, женщина подняла трубку. — Алло! — вопросительно сказала она. — Что вы молчите?! Трубка как–то странно вздохнула, потом женский голос прошептал: — Извините, вы же Аня, да? — Анна Фёдоровна. — Анна, вы простите меня, я разбудила вас? — С чего вы взяли? Я давно встала. Да что вам нужно? — уже хотела кинуть трубку Аня. — Нет, просто Сергей говорил, что ночами вы обычно плохо спите, мучают боли… Ох, как же мне жаль вас, как жаль!.. По–человечески, по–женски… — Что вы несёте, какие боли? Вы ошиблись номером! До свидания! — Аня покрутила пальцем у виска, бросила трубку. Но телефон зазвонил опять. Аня ответила. — Вы не поняли, я могу помочь. Мой отец работает над новым лекарством, он готов взять вас в группу испытуемых… — зашептала трубка. — Пока не стало слишком поздно… Аня помотала головой, думая, что ей это всё снится. А это было просто начало конца… — Так, женщина, да о чем вообще речь? Откуда вам известно о Сергее? Кто мучается болями? Вы пьяны? Или в психиатрической больнице сегодня день открытых дверей?! — Анна… Меня зовут Елена, я… Мы… В общем, мы с Серёжей немного вместе… Да это же теперь вам неважно, да? — Да… То есть нет… Как это «немного вместе»? Я что–то ничего на понимаю, Елена! — Аня даже улыбнулась. Тётка в телефоне несла какую–то околесицу, даже забавно. — Аня, можно я приеду? Вам тяжело выходить из дома, понимаю. Я сама… Я знаю адрес! — деловито предложила затейница–Лена. Анна задумчиво пожала плечами. — А давайте! Вы меня заинтриговали, право! Приезжайте, жду! — ответила она наконец. — Как ваша фамилия? Мне нужно предупредить консьержку! — Дынина. Лена Дынина. Выезжаю. И вы не суетитесь там! Так хорошо, что мы с вами познакомились… Это так по–современному… Дынина еще что–то восторженно бормотала, но Аня не дослушала, повесила трубку… Лена была у Аниной двери уже через двадцать минут. Она робко нажала кнопку звонка. Сергей сказал, что Аня боится громких звуков… Анна Фёдоровна стояла в прихожей, рассматривала гостью. Строгий брючный костюм, легкая шифоновая блузка, высовывающаяся из–под жилетки, выпущенные на свободу кудрявые, каштаново–золотистые волосы, туфельки на тонком каблучке–шпильке, дневной, неброский макияж, длинные, в красном лаке ноготки… Лена застыла на миг, сглотнула. — А вы можете передвигаться самостоятельно? — вскинула она брови. — А не должна? — вопросом на вопрос ответила Аня. — Ну… Эээ… В вашем состоянии… Вот, здесь пирожные… Я нам к чаю… Лена робко протянула вперед коробку, перевязанную красивой розовой ленточкой. — Спасибо. Ну, проходите на кухню, забавная Лена! — развеселилась Анна. — Вот вам тапочки. Ленка сунула ноги в клетчатые «гостевые» тапки, засеменила за хозяйкой. Странно, в квартире совсем не пахло лекарствами, шторы раздернуты. Не так представляла себе Дынина Сережину жилплощадь. Но миленько, уютно, места много… — А как же ваша светобоязнь? — не удержалась Лена, уж очень яркий свет врывался в балконные окна. — Может быть, задернуть шторы? Нет, определенно Лена эта большая чудачка! Интересно с ней! — Сегодня пока не беспокоила! — улыбнувшись, развела руками Аня. — Может, завтра наступит… — Аааа… Ээээ… Понятно. Можно, я сяду? — Лена кивнула на стул. Аня разрешила. Она сегодня добрая. — Чаю? — поинтересовалась тем временем хозяйка, включила конфорку, поставила на плиту чайник. Тот, полупустой, быстро закипел, стал свистеть на всю квартиру. Но Аня не двигалась с места, наблюдая за гостьей. Та сначала нервно поглядывала на чайник, потом вскочила, выключила газ. — Вода не должна перекипеть, потому что иначе она… — объясняла свой поступок Лена. — Иначе она станет невкусной, — закончила за неё Аня. Этим премудростям учил их обеих Сережа… Елена наблюдала, как Аня расставляет на скатерти чашки. — Надо бы блюдца… — прошептала гостья. — Да, точно. Хотя… Да ну их! — махнула рукой Аня. — Сахар? — Белая смерть… — покачала головой Лена, вспомнив, как Сергей пугал её рассказами о том, что Аня, любящая с детства много сладкого, докатилась до смертельного состояния. — Хорошо. Зато у нас есть пирожные. Анна Фёдоровна взялась за заварочный чайник, но гостья тут же пролепетала: — Извините, но надо бы достать ещё и ситечко… Чаинки же… Аня замерла, потом, всё бросив и сев напротив Елены, прошептала: — Ну давай, рассказывай, что он там про меня наплел! Лена смущенно выпрямилась, поджала под стул ноги, откашлялась, а потом поведала, как, встретив Сергея, она поняла, что не может жить без него и дня. Он тоже увлекся ею, стал приглашать на свидания. — И сколько вы вот так… — сделав в воздухе пассы руками, уточнила Аня. — Ну… Год, наверное, — тихо ответила Лена. — Анечка, вы меня простите, я бы никогда не пришла, так и хранили бы мы нашу связь в тайне, но Сережа недавно, когда мы были… Летали… — В Подольск? — подсказала Аня. — Подождите, я сейчас! Она притащила на кухню сувенир в виде сердца. — Похоже, это оттуда? Очень символичный презент! Лена отпираться не стала. — Ну в общем да, вторая половинка сердца у меня. Это так трогательно… — зарделась гостья. Она была лет на восемь младше Ани, совсем еще молодушка, засмущалась, покраснела, как маков цвет. — Так вот, он признался, что вы в беде, и он просто не может вас оставить. — Да? И велика ли беда? Я просто как–то не в курсе. Аня плеснула в чашки заварку так, как это делала всю свою сознательную жизнь, без ситечек, лишних расшаркиваний и придыхания. — Вам жить осталось от силы месяцев шесть, за вами нужен уход, Сережа не в силах вас бросить, жалеет, поэтому нам с ним нужно будет подождать. — И какая часть тела меня подвела? — откинувшись на спинку стула, вытянув ноги и сложив руки на груди, спросила Аня. — У вас, простите, «размягчение мозга». Но вот поэтому я здесь! У меня есть связи с людьми, которые, конечно пока экспериментально, но пытаются лечить такие заболевания! Я думаю, вам стоит к ним обратиться! — быстро затараторила Лена, краснея еще больше. Аня улыбнулась. — Вы хотите меня спасти? Но тогда я не отпущу Серёжу. Если выживу, он так и будет со мной, ты же это понимаешь? — хитро прищурилась хозяйка. — Да и ему не резон разводиться. На таких постах, какие занимает он и к каким стремится, распад семьи, любовь на стороне не в почете! Леночка захлопала ресницами, раскрыла рот, да так и осталась сидеть, переваривая информацию. А сама Аня, услышав, что в дверь опять звонят, поспешила открыть. Это была Галина Романовна. Она приехала, чтобы поговорить с невесткой, как–то поддержать её, помочь в кризисе семейной жизни. — А! Вот и вы! Прекрасно! Галина Романовна, проходите сразу на кухню! — велела Аня. — Там сидит Лена, ваша будущая невестка. Она заменит меня, когда я с совершенно мягким мозгом отдам концы. Свекровь испуганно вскинула бровки, сомневаясь, видимо, в разуме Ани, пролепетала что–то, последовала за ней. Лена вскочила, стала, как школьница, теребить уголок рукава. — Вот, это Лена. Лена, это мама Сережи! Официальное знакомство окончено. Только вот беда, мне про проблемы с головой Сережа тоже рассказывал, только вот пациентом были вы, Галина Романовна. Вас нужно часто навещать, потому что отец с вами не справляется, вы чудите, а Сережа за вами присматривает. — Чего? — просто, неаристократично переспросила Галина. — Он бывал у нас очень редко, звонил тоже не часто. Я чудачка? Аня, я вообще ничего не понимаю! Налей мне, пожалуйста, чаю. Анна послушно вынула из шкафа ещё одну чашку, схватила ситечко. — Да выбрось ты это забрало! — скривилась вдруг Галина. — Я, слава Богу, нормальный, среднестатистический человек, совершенно спокойно отношусь к чаинкам. Лена, сядь! Девочки, милые, если я сейчас не съем вот это вот пирожное, — женщина показала на «Картошку» с украшением из крема, — то и правда размякну. — Так берите! И плевать на то, что сейчас только одиннадцать утра! — подтолкнула к ней коробку Аня. Сергей тщательно насаждал в семье идеи правильного питания. Есть сахар было вредно, конфеты — можно, но строго после обеда. Это правило также железно соблюдалось, как и наличие ситечка. — Да и правда… Галина с упоением откусила кусочек, второй, потом, выпив чашку чая залпом, налила себе вторую. Чаинки весело кружились на дне, танцевали и вертелись, толкая друг друга, а Галя, Лена и Аня с любопытством за ними наблюдали. — Как мухи, правда?! — прошептала Лена. — Вьются, скачут! Боже, если Сережа узнает… — Да упаси Бог! — поддакнула Аня. — Лена, а вы… Вы Сережина… — Галина Романовна не договорила, но Аня быстро назвала всё своими именами. — …Она ждет, пока мой мозг размягчится, чтобы занять мое место, — заключила невестка. — Вот, пришла посоветовать лекаря. — Как благородно! Нет, ну как трогательно! — всхлипнула Галина. — Такая забота!.. И что, когда Сережа овдовеет? Мне бы знать точно, надо будет искать хороший ресторан, устроить пышные поминки. На какую дату смотреть? Аня и Лена испуганно переглянулись, но Галина тут же рассмеялась. — Вот яблочко от яблоньки, а… У моего супруга тоже была идеальная версия, почему со мной, дочкой генерала, он не может развестись, но гулял на стороне по–страшному. Я тоже была смертельно больна. Только у меня, насколько я знаю, было что–то с печенью… Аня вдруг перестала веселиться, её лицо посерьезнело. Пирожные перестали быть вкусными, кухня, до этого просторная, светлая, вдруг начала сужаться, давить. — Почему вы не развелись? — тихо спросила невестка. Галина Романовна сложила руки на столе, чуть наклонила головку набок, став похожей на любопытную сороку. — Ну, во–первых, с мужем я могла путешествовать по миру. У него длительные командировки, у меня интересные поездки. Зачем же я буду кусать руку, которая меня развлекает?! Ну и любила немного его, красавчика. А потом, после его первого инсульта, все пассии его разбежались, никто кроме меня ему чаинки не вылавливал, рубашки по цвету не рассортировывал, с ложечки не кормил. Вот тогда он понял, кто есть кто, стал меня ценить. Но это был мой выбор… Тут Галина взяла Аню за руку, погладила её ладонь. — А ты, Анюта, решай сама, что дальше с твоей семьей станется. Я не была красавицей, вряд ли нашла бы кого–то другого, ты — другое дело. Решишь развестись — я пойму… — тихо закончила она свою речь. Хлопнула входная дверь, из прихожей понеслись проклятия, что–то упало. — Аня! Анна! — закричал Сергей. — Сделай мне кофе! Но жена не двинулась с места. — Что ты сидишь? Я же просил… — заглянул в кухню мужчина, увидел гостей, его готовая сорваться с уст тирада так и лопнула мыльным пузырем. Сергей сглотнул, медленно прошел к столу, потом виновато, просяще взглянул на мать. Та отвела взгляд, но через секунду послушно встала и принялась насыпать в турку кофе. — Лена? Что ты тут делаешь? — наконец прошипел Сергей. — Пришла поддержать твою жену. Только вот никакого размягчения у неё нет… — пояснила Елена. Сережа хотел сесть, но Аня быстро задвинула его стул. — Ты что? Я же могу пасть! — зло буркнул он. — Мне чудить разрешается! Шесть месяцев, и я овощ, ты же знаешь! Ну и как там, в Сочи, ребята? — спросила Аня, улыбнулась, а потом, чтобы никто не заметил дрожащего подбородка, отошла к окну. Больно, когда предают, еще больнее, когда делают это скрытно, пытаясь усидеть на двух стульях. — Мама! — вдруг оттолкнул чашку Серёжа. — Ты зачем мне гущи налила?! Кофе должен быть… Галина Романовна усмехнулась, взяла чашку, вылила напиток в раковину. — Каков мужик, таков и кофе, с осадочком. Извини, сынок, но ты больше ко мне не приезжай. Не хочу тебя видеть. — Мама! — растерянно схватил её за руку мужчина. — Да не слушай ты их, я только тебя люблю! Давай, домой отвезу, хочешь? Мамулечка, они тут просто с жиру бесятся, а ты у меня лучшая! Галина Романовна покачала головой. — Да никого ты не любишь, как и твой отец. Ань, пойдем, хочется на воздух. — Ага, голову проветрить мою, размягченную! — поддакнула Аня, сняла с пальца обручальное кольцо, положила его перед мужем, потом, улыбнувшись свекрови, пошла одеваться. Лена, испуганно глядя на Сергея, вся как будто уменьшилась, скукожилась, будто старалась слиться с мебелью. Но не вышло. Только за Аней закрылась дверь, как мужчина вскочил, стал ругаться, укорять Лену в том, что всё она испортила, а могли бы жить припеваючи. — Тоскливая бы это была песня, — одернула его Леночка. — Как же так, а, Серёжа? Сказочник ты, однако… — Сделай мне чай! — как будто не слыша её, велел мужчина. — Я буду в кабинете. Никакого покоя в собственном доме! Ну, что ты встала истуканом? Хотела со мной жить? Давай, поворачивайся! Да ситечко возьми, слышишь?! Я без чаинок люблю! Лена сначала хотела уйти, бросить его, хлопнуть дверью, проплакать неделю, да и воспрянуть потом духом… Но осталась. Квартира хорошая, просторная, Сережа красавчик, теперь на ней женится… Ради такого и чаинки можно повылавливать. Да и ребенка всё не одной растить, а то, вон, уж третий месяц, сказали, скоро живот будет заметен, надо бы отца к ответственности привлечь!.. Аня и Галина Романовна, как будто сговорившись, о случившемся не вспоминали, поехали на ВДНХ. Сидя в кабинке «Колеса обозрения», они, схватив друг друга за руки, разглядывали окрестности. Сережа высоты боялся и им запрещал на таких аттракционах кататься, ну а теперь можно, с размягчением–то мозга… Потом женщины поплавали на катамаране, постреляли в тире. Галина выиграла огромного белого медведя с грустными карими глазами. Аня выбрала себе розового фламинго. — Куда теперь? — спросила уставшая свекровь. — Вы домой, я вещи пойду собирать, потом не знаю, придумаю что–нибудь, — махнула рукой Аня. — К родителям вернусь. — Ну вот ещё! У меня есть квартирка на Сходненской, о ней вообще никто не знает. Живи, если хочешь. — Спасибо. Не нужно, — Анна вдруг повеселела. — А не сгонять ли нам с вами в Сочи, а? Галина Романовна удивленно вскинула бровки. — Ну… Надо спросить у… — начала она. — А мне не надо. Я поеду! Тоже сувенир привезу! Она отвернулась, зашагала прочь, потом побежала, уже не пытаясь сдержать слёзы. — Аня! Анька! Ты чего несешься так?! — схватила её за рукав Катерина. — Случилось что? Аня улыбнулась подруге, вдруг обняла её, вздохнула. — Катюха… Так хорошо, что ты здесь… С Галиной Романовной можно было гулять, делать вид, что всё в порядке, что ты сильная и справишься, а вот с Катей можно быть собой. Катерина видела Аньку в самые разные моменты её жизни, на неё можно положиться… —Да что ты?! Пугаешь меня! — не на шутку растревожилась Катя. — Поехали куда–нибудь, а? Подальше отсюда, от города этого. Хочу с чистого листа всё начать… — тихо попросила Анна. Катя понимающе кивнула… Она привезла её к себе домой, сунула ребятне купленные по дороге раскраски, заперлась с Аней на кухне, сварила тягучее, пахнущее корицей какао, как когда–то делала её мама, если Катюшке было плоховато на душе. — …Ну, Анютка, всё к лучшему, я знаю! — выслушав Анину историю, заключила Катя. — Мне никогда твой Серёжа не нравился. Напыщенный индюк, и больше ничего! Уж очень замороченный, а из себя мало что представляет. Но ты, я вижу, сильно переживаешь, да? Давай, хочешь, на дискотеку сегодня пойдём? «Мы по барам, по тротуарам…» — напела Катя, стала пританцовывать. ну? У меня такое платье есть, вообще отпад! — Нет. Можно я просто у тебя посижу, а? — шмыгая носом, попросила Аня. — Да хоть вообще живи! — согласно кивнула Катерина. — Постелю тебе в дальней комнатке. Там тихо, хорошо… Аня долго не спала, ворочалась. Потом встала, вышла в коридор. Заплакали Катины дети. Аня тихонько зашла в их комнату, села в кресло, стала напевать колыбельные. Господи, сколько она знает колыбельных!.. Ей бы своего ребеночка, его бы пестовать, да пока не время, видимо… … — Аня! Ты? — услышала женщина знакомый голос, оглянулась. В толпе встречающих стоял Сережа, держал в руках цветы. Но ждал он явно не Анну. — Привет, — кивнула женщина бывшему мужу. — Привет. Рад тебя видеть… — протянул Сергей, потом быстро скользнул взглядом по идущей из самолета толпе. — А я здесь Лену встречаю… — стал он как будто оправдываться. — Да и встречай себе на здоровье! — улыбнулась женщина. — Извини, мне пора! Она быстро повезла чемодан к выходу. Там ей уже махал кто–то, какой–то мужчина в бейсболке. Он не привередлив, пьёт чай с чаинками, тоже, как и Аня, любит поэзию и никогда не ложится спать, не сказав жене, как любит её. Аня верит ему. Жить без доверия невозможно, немыслимо, лучше уж тогда вообще доживать свой век в одиночестве… Денис любит рыбалку и то, как Аня тихонько стоит рядом, пока трепещет на поверхности воды поплавок. Он, Анин муж, простой, смешливый, отходчивый. Аня с ним счастлива… Сергей проводил Аню взглядом, отвернулся. По залу к нему уже шла Леночка, опять чем–то недовольная, опять расстроилась... Лена с Сережей не любят друг друга, но зато она наливает ему чай без чаинок и жарит его любимые рубленные котлеты. Она живёт в его большой, светлой квартире, растит их сына, давно уволилась, ходит заниматься йогой и пилатесом. И никогда не спрашивает, где пропадает муж. Лена не доверяет ему, но предпочитает просто ничего не знать о его похождениях, пользуясь благами супружеской жизни. «Уж лучше жить так, чем быть матерью— одиночкой!» — рассуждает она. Счастлива ли Лена? Говорит, что да… Галина Романовна мечется между Сергеем и Аней, навещает внука, потом бежит к Аниной дочке. Аня не возражает, ведь всем хочется счастья, домашнего, семейного, теплого, тихого счастья, с чаем, пирогами и обнимашками… Так пусть и у Галины Романовны оно будет… Автор: Зюзинские истории. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?