Радуга Светлова. Рассказы

Как барин с барыней Тимофей и Вера сидели в своей летней кухне и оба не подавали виду, что грядут перемены в их доме. Тимофей с натянутой улыбкой топил русскую печь, слишком уж тщательно закладывал берёзовые дрова. Вера крутила ручной сепаратор, то и дело поправляла и без того аккуратно повязанный платок. -Вот, Ильинишна, скоро с тобой будем как барин с барыней... Не нужно будет в сенокос искать лошадь, чтобы сено привезти. Машиной-то дорого совсем. -Да уж, Тимофей, дело говоришь. Шутка ли, в этом году после сенокосу неделю ты валялся, а у меня пальцы утром не разогнёшь... -Правильно говорят люди, с возрастом нужно жалеть себя. А без молока мы проживём. Вон, у соседки будем литрушку брать для чаю, и буде нам.

Поздняя любовь -Мой-то уехал на месяц к брату, дом строить, а я его рубаху нестиранную подле себя кладу, ночью - будто он рядом спит... -А у меня, свой-то, без меня никуды! Знает, что я от тоски тут помру без него... Лида стояла в очереди, ждала пока разгрузят хлеб и разговорам женщин, таких же ожидающих, шибко дивилась, считала всё пустой брехнёй и глупостью. Не пыталась с ними спорить, или высказать своё мнение, мол, чего уж вы несёте, можно подумать, их мужья - цари какие-то или почётные люди. Так же как все, звезд с неба не хватают, выпивают. Чему тут так восхищаться? Молчала Лидка. Молчала потому, что не знала, не ведала любви никогда, даже по молодости. А сейчас, в свои сорок с хорошим "хвостиком" и подавно, такие разговоры про себя осуждала... Росла в бедности, в многодетной семье - не до нежностей было. Ладу между братьями и сёстрами не сложилось, разбежались кто-куда, словно желая забыть трудную жизнь. Замуж Лида вышла далеко не по любви - кого мамка наказала, тому и согласие своё дала, тем более приличные женихи тоже выбирали себе невест под стать, с достатком.

Одноклассники -Маринка, ты ли это? Я гляжу, знакомые лица!

Визитка. Рассказ Снова Алине стало страшно и чертовски одиноко. Впрочем так было всегда. Отца нет, матери не нужна... Она с силой швырнула скомканную бумажку с телефоном очередной организации об асфальт. Та отскочила, покатилась к сточной решётке. Она смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё холодеет. Опять. Опять никуда не взяли. А чего удивляться? Кому сдались бездари и неучи? Размечталась она своей красотой Москву покорить, дурища... Думала одна она такая... Она шагнула вперёд, подняла бумажку дрожащими пальцами и аккуратно положила в мусорную урну. -Вот дура... Вот тебе и Мальдивы, вот тебе сумки дорогие...

Деревенский казанова Леонид Викторович еще с молодости считался видным мужчиной, с вечной хитринкой в глазах, что сохранилась у него до этих лет. Всю жизнь военным был, мотался по городам разным и везде у него "отрада" для сердца имелась, а то и по две. Дамы почти всегда надеялись прибрать к рукам красавца, да еще и непьющего, всячески плясали перед ним.. А ему только это и надо... Сыт, обласкан, довольный - с какого перепугу всё портить? Сейчас на одной остановишься и всё, конец празднику - станет всюду ездить за ним, караулить, не пускать никуда... Ему это надо? Да и видел он у сослуживцев дурные примеры - стоит только милой и прелестной деве колечко на палец надеть, всё, от ангела и следа не остаётся. Чуть ли не в первый же месяц уже цербер в юбке перед глазами... Мужика ни на шаг от себя не отпускает, да еще и ворчит целыми днями, недовольная... Так и прожил всю свою жизнь почти Леонид, сам не заметил как мужчиной в солидных годах оказался, с седыми висками, лысой макушкой, да животом круглым... Немного давление стало тревожить, колени болеть - решил, что пора ему в отставку, отслужил своё, заслужил покой... А что делать дома одному, в городе? Ровным счётом ничего. Да и была у него мечта давняя, домишко свой иметь на свежем воздухе, обязательно озеро чтобы рядышком имелось... Чего тянуть? Почти без раздумий продал квартиру, быстро домик подходящий нашел в красивой деревеньке и вот.... Раннее утро, машина с грузчиками уехала, сидит он посреди двора, среди сумок своих, возле чужого дома, считай, совершенно растерянный, голодный... -Это что же я дурак старый наделал? Зачем переезд удумал? За что браться - ума не приложу... То ли порядок наводить, то ли есть готовить, то ли еще чего... В этих переживаниях застала его женщина, приятной наружности, его ровесница, видно соседка. Заглянула в открытые ворота, зашла так по хозяйски, руки в бока уперла, оглядывает всё кругом. -Это значит, вы наш сосед будете новый? Хороший дом купили, добротный... Леонид завороженно слушал соседку, затем грустно рукой показал ей рукой на свои баулы, мол, тут еще столько хлопот, да на голодный желудок... Соседка оказалась умная, живо поняла проблему мужика. -Да уж, тут есть чем заняться... Ну да ладно, не переживайте, всё наладится. А пока пошли ко мне на завтрак, я как раз яичек свежих набрала, да сало у меня готово, засолено. Сейчас нажарим всё с луком, сразу в голове всё на месте станет... Такой вкусной яишницы Леонид ни разу в жизни не ел - с жареным сальцем, луком, чесночком, а еще сверху луком посыпанную зелёным. Лиза и хлеб сама испекла, с городскими буханками и рядом не стояли - нежная мякоть, хрустящая корочка... Леониду, после завтрака, соседка сразу показалась еще красивее, подумал, что будь помоложе и она и он, ни за что бы в жизни не упустил бы такое сокровище... Может даже женился бы на такой, кто знает... Уж больно яишница душу его согрела, аж слезу прошибла... Даже ущипнул себя на миг - уж больно сентиментальный стал, того гляди из-за глазуньи женится в первый же день... Скорее домой пошагал, сказав душевное спасибо. На сытый желудок так легко дела пошли делаться - сумки разобрал, полы протёр, воды в баню натаскал, затопил, задумал веники запарить. Выглянул со двора, а у Лизы замок на воротах, видно в магазин ушла, не спросить у ней, мало ли когда еще вернётся. Вспомнил, что у остановки дедушка стоял, торговал валенками, да вениками - сходил туда, да неудачно - ушел дед... Стоит, Лёня, затылок чешет, как вдруг заметил, как из автобуса настоящая лебедь выходит - высокая, в платке цветастом, глаза такие синие, не скажешь, что уже на пенсии мадам... Выходит она с сумками тяжёлыми - сам бог велит ей помощь оказать, заодно и познакомиться... Лёня он всегда так - то что нравится ему, ни за что не упустит... Галине уж больно приятна была забота такого мужика видного, аж щёки порозовели, смущается. Поняла, что это тот приезжий, военный, новый жилец в селе... Дотащил Лёня её сумки пудовые до крыльца, по старой привычке откланяться решил театрально, да спину защемил, аж сморщился от боли... Галя его лечит вздумала тут же.. -Ай-ай, бедняга! Заходите Леонид Викторович, я вам настойку дам сиреневую, от спины - самое то! Как раз борща перед уходом наварила, да блинов напекла целую гору... Айда, айда, не стыдись...Отблагодарю вас, а то бы я с этими сумками сколько еще шла... Как отобедал Леонид, спину как рукой сняло, не может от Галиных глаз оторваться, до чего же красивые... А про борщ он и вовсе, сказал, что медаль ей за такой наваристый впору вручить... Пару блинчиков попросил в дорогу с собой взять, уж больно они сказочные получились, вкусные... Галя ему и веников парочку вручила... Леонид вернулся домой сытый, довольный, разложил веники в предбаннике, и тут заметил, что в его дворе кто-то хлопочет, ходит такая деловая... Пригляделся, а там женщина, крепкая, фигуристая, с мешком муки за спиной. Подошла к чулану, сгрузила мешок, потом сдвинула его на место, как пёрышко. Аж залюбовался Леонид на силушку её, хоть и удивился беспардонности такой.. -Извините, вы кто? Это мой дом... Женщина вытерла лоб пухлой рукой, немного растерялась - не скажешь же, что пришла поглядеть на мужчину видного, давно уже говорят по селу, что приехал к ним... А она одинокая, отчего же обстановку не проверить? Решила на ходу придумать... -А, это вы, значит, новый хозяин? А я Марья, с улицы, что ближе к озеру. Шла мимо, увидела, что во дворе никого нет, а калитка открыта. Решила занести муку - у меня лишняя осталась, а вам, поди, пригодится. Пирог вдруг соберетесь печь... -Ну спасибо, Марья... Вы такая... хозяйственная, крепкая...(хотел сказать большая, но смягчил) Марья довольно засмеялась, махнула рукой... -А то! У меня одной рукой любое дело спорится. Муж помер давно, привыкла сама. А вы, смотрю, с дороги? Устали, небось? Пойдёмте ко мне, я вас ужином накормлю. Свининка у меня как раз томится, с картошечкой, да огурчики малосольные свои, хрустящие. Стопочкой угощу... Леонид хотел отказаться -и так уж сегодня в два дома ходил угощаться... Да разве устоишь перед таким предложением? Аж представил запах пряный, укропный, тем более обед уже давно был... Ужин оказался и вправду царским. Свинина во рту таяла, картошка золотистая, рассыпчатая, огурчики так и хрустели, аж за ушами сводило... А Марья сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на него с такой теплотой, что Леонид почувствовал себя совсем не гостем, а долгожданным хозяином. Он отодвинул от себя пустую тарелку, положил руку на сытый живот. -Скажу прямо, ни разу таких сильных женщин не видел - это же надо так мешок муки притащить!... И готовите вы, Марья, как никто. И глаз у вас добрый. Прямо праздник, а не женщина. -Ой, это вы льстите мне... Марья смутилась, но осталась очень довольна, круглые щеки аж засияли... Так и повелось у Леонида, что ни день, ходит к женщинам. К Лизе на завтрак, к Галине на обед, к Марье на ужин. А то и не по одному разу. Лизе забор поправил, Галине крыльцо починил, Марье утюг починил, каждый раз новые поводы находились. В деревне дел для мужика полно, хоть и вовсе в дом не заходи... Женщины, хоть и дружили между собой, а пока держали "друга сердешного" в тайне. Мало ли там, сглаз, вдруг позавидуют подруги. Каждая считала его своим женихом, со дня на день ждали, что вот-вот скажет Лёня - "Давай, дорогуша, одним домом жить". Каждый раз его всячески баловали, вкусно угощали, привечали и улыбались изо всех сил... Уже представляли как заживут на две пенсии, тем более у него-то она военная! А ему-то хорошо шибко - не хочет ничего менять, картину портить...Все три подруги интересные, добрые, услужливые такие, улыбаются при виде его...У Лёни даже на плите паук завёлся, паутину сплёл... Однажды, плотно поев прикорнул он после обеда у Галины, сидя на лавке. Прислонился к стене и был таков... В это время пришла Лиза к подруге, шерсть новую показать. Глянула, а там "жених" её, считай муж почти, храпит на весь дом. И смущённая Галя заявляет, что вот, мол, скоро съедутся. Как на грех, третья, Марья, тоже шла с магазина, зашла на крики. Сидит Лёня растерянный, посреди скандала, сжался весь в комочек не знает, как быть. Столько в жизни своей перевидал, а тут прям совсем не по себе ему... И перед "девчатами" стыдно, и обидно шибко, что плакали теперь его завтраки с обедами, да и ужина больше не видать, как своих ушей. От женских криков в его ушах звенело, как на стрельбищах... Галя самая голосистая, строгая, наседала на подругу лучшую, Лизу, в конец обиженная... -Ах ты, Лиза! Подруга называется! Ты что же, втихаря моего жениха обхаживаешь? Я ему борщ варила, блины ажурные пекла, а ты? Лиза тоже в долгу не остаётся, машет у Гали перед носом рукой... -Почём знала, что ты такая подлюка!? Я завтраки ему такие готовила - закачаешься, столько продуктов перевела! Не твой он вовсе! Ко мне первой он пришёл, значит, я главная и первая невеста! Марья, немного медлительная от природы, более томная, выступила всеми своими телесами необъятными, разняла подруг решительно. -Обе, молчите! Я ему каждый вечер то свининку томила, то курочку пекла, такими ужинами кормила - ваши и рядом не стояли, обеды с завтраками, на один зубок. Мешок муки ему притащила! Ему крепкая нужна жена, надёжная, а не вы, худосочные, негодные! Лиза, самая впечатлительная, аж руками всплеснула, слезам волю дала. - Сама ты негодная! Ты, Марья, всю жизнь такая была - всё себе забираешь! По молодости так же делала, и мы еще негодные? Забыла, как у меня Ваньку, гармониста главного увела? -Сам он заявился! Увидел, как ловко я дрова колю, словно щепки разлетались, сразу же и голову потерял! Женщины ругались, ругались между собой, да потом вдруг опомнились. Посмотрели на Лёню, который сидел ни жив ни мёртв, насупились, в три голоса уже на на него пошли... -А ну пошёл вон, ловелас! Видеть тебя больше не желаем, бесстыдник, обманщик! Вытолкали его за дверь, спасибо, что пинок не дали вслед...Уселся Лёня на крыльце, голову повесил. Тишина кругом, ни завтрака, ни обеда, ни ужина теперь. Денька три погоревал Леонид. Сам себе опротивел, сидел в пустом доме, хлеб жевал сухой, чай без сахара пил. Даже баню не топил, не с кем было чай пить после, да говорить про дела деревенские по душам. Ругал себя, что как был ходок, так и остался, ни одну даму мимо себя пропустить не может, даже если и ближе к семидесяти всем. Сердце не стареет. Только как теперь быть? Неужто будет теперь он опозоренный, один куковать днями и ночами? Таких хороших женщин обидел, небось проклинают его там все втроём, не зря у него сердце колет уже который день и сон не идёт. Думал, думал- что ему делать? Не привык лапки складывать, решил ошибку свою исправлять. Вспомнил, что в одной из командировок, давным-давно, подарили ему мантоварку и научили манты делать. Рецепт тот он хранил в старой записной книжке, засаленной, потрёпанной. Нашёл, перечитал. Вздохнул... Никогда стряпней не занимался так крепко. -Ладно, была не была. Намесил тесто, накатал, фарша накрутил с лучком и перчиком. Прогнал паука с плиты и сделал мантов, целую гору, как на свадьбу. Цлый день убил на это... Аромат по всей улице разошёлся такой, что соседские собаки залаяли.

Жену обмани, скажи, что ограбили тебя Дарья Петровна, женщина хоть куда - белолицая, шустрая. В пятьдесят лет ещё о-го-го, правда, жила совсем одна. Сама и крышу латала, когда шифер сорвало ветром, сама и забор чинила, сама и дрова колола, не хуже любого мужика. Косила косой ловко - ряд за рядом ложился, хоть на выставку. А уж про корову Зорьку и говорить нечего - иной раз в ведро не умещается утренний удой, а молоко жирное, сметана из него густая, аж ложка стоит. Только радости от этого хозяйства Дарье Петровне никакой. Одна она. Совсем одна. А как страшно стало по вечерам, аж сердце в пятки... Вроде и привыкнуть должна уже была к одиночеству, столько лет считай, ан нет - стали звуки чудится в тишине, шаги какие-то. То ли кот на чердаке балуется, то ли сам бес пришёл по Дашину душу... С одной стороны грех жаловаться - дом полная чаша, только вот душа совсем пустая. Сын, единственная отрада, в городе осел. Инженером заделался. Гордость, конечно распирает Дашу, но женился на городской, тонконогой, длинной, как цапля. Редко пишет сынок, ещё реже приезжает. Бывало, Дарья Петровна письмо от него получит, сядет на лавочку, очки на нос задвинет и читает. "Мама, у нас всё хорошо. Привет от Наташи. Целуем". И всё. Обидно до слёз. Растила она его, выхаживала, от каждой болячки ночами отмаливала, женихов всех справных отваживала, чтоб парню никто не мешал, умный рос, сразу знал, что в институт пойдёт мальчик... Выкормила змею на своей груди. Теперь вот едва время находит, чтобы письмо черкнуть или через почту позвонить, когда соединят, когда нет. И соседки, конечно, языки точат. -Дарья, что ж ты одна-то маешься? Мужика бы себе какого взяла, глядишь, и веселее жить станет. -Да кому я нужна. Не весенняя роза уже... Да и как к мужику пойдешь? Что скажу ему? Соседка Фрося не сдавалась, учила Дашу премудростям. - А ты приворот попробуй. Есть тут у нас одна старуха, в Заречье. Она знает наговор на мужскую любовь. Мне её свекровь кж больно нахваливала. Дарья Петровна поначалу только рукой махнула. -Глупости, Фрося, не говори. В жизни я такой ерундой не баловалась. Не угодно это богу. А ночью лежит, на потолок смотрит. В окно месяц светит, на стене тени пляшут. Слышно, как Зорька во сне жвачку перетирает. Тишина. Звуки страшные, отчего сон совсем пропал. И подступает к сердцу тоска такая, липкая, душу выворачивающая. Вспоминает она молодость свою. Муж был гулящий, ни одной юбки не пропускал, все нервы ей измотал. Ушёл, как Славка в восьмой класс пошёл, к молодой бабёнке в город. Сгинул где-то. Одна Даша сына поднимала, одна его на ноги ставила, а теперь и тот её забыл. "А что, может, и правда? Может, старуха та чего знает? Мне ж не принца, мне бы просто человека, пусть с изъянами своими, кто из нас святой?...Мне же просто, чтоб вечером тепло было, чтоб поговорить с кем, чтоб чай пить не одной...Чать уж хуже не станет". И махнула рукой на все сомнения. Собралась, пошла в Заречье. Старушка мелкая оказалась, в платочке чёрном, глаза словно в душу глядят, головой покивала, покашляла. В мешочек трав наклала сухих, вонючих. Узелок завязала и наказала: -Как вечер настанет, завари всё это в чугунке. Пороги все в доме трижды облей с молитвой. Потом пучок из трав свяжи, избу окури и говори слова такие, пока дым не разойдётся "Приди, суженый-ряженый, чей бы ты ни был, как свет в оконце, как тепло в печи. Тот, кто мне нужен, тот и приди. Аминь" Дарья Петровна домой вернулась, весь день в себя приходила. То травы отложит на завалинку, решит выкинуть утром, то обратно занесёт. А вечером, когда солнце село и в думе темнеть стало, взяла чугунок, травы заварила. Пар пошёл горький, аж голова закружилась. Обошла Даша избу кругом, пороги все облила, в сенях, на кухне, в передней. Руки трясутся, ноги дрожат, но шепчет слова, сама не своя. Пучок трав подожгла - дым по всей избе разошёлся, дышать нечем. -Приди, суженый-ряженый... Как свет в оконце... Уж к полночи накурилась, нашепталась, спать легла. Устала так, что сразу провалилась. И снится ей сон - будто стоит она на дороге, а навстречу кто-то идёт. Тёмный, огромный. Видит, мужик. Крепкий, плечистый, в хорошей одежде. В руках то ли тулуп какой, то ли кафтан. Остановился, посмотрел на неё и усмехнулся. -Дашка, ты что ж, звала меня? Небось замерзла? Держи кафтан... Проснулась Дарья от того, что в калитку кто-то ломится. Со всего маху. Так, что доски трещат. Вскочила она, сердце в пятки ушло. В окно глянула, а на дворе уже светать начало. Дым весь выветрился, в избе свежо. А за калиткой грохот и матерщина, прямо как с базара. Хриплый мужик надрывается. -Открывай, стерва! Возвращай деньги мои и часы дедовы! Живо, кому говорю! Дарья Петровна аж похолодела. Ноги ватные, руки трясутся. И тут на неё страх такой напал, что слёзы пошли из глаз. А мужик-то за калиткой уже не ломится, перемахнул через неё. Тяжёлыми сапогами по двору топает. Дарья слышит, как он на крыльцо взошел, стучит кулачищами по двери. Дверь аж ходуном ходит. -Открывай, тварь! Даша вжалась в угол, схватилась за грудь. Слёзы градом катятся, ноги подкашиваются."Господи, кого ж это я себе наворожила? Бестолковая моя голова! Видно, не так слова приговаривала, не те травы бабка подсунула.." А мужик уже лом нашел во дворе, думает, как лучше его приспособить. Слышно, как шпингалет трещит. Тут Дашка спохватилась - чего еще она в своём доме бояться должна? Собрала силы в кулак, подскочила к окну, распахнула створку. Закричала на всю округу. - Эй, ты, окаянный! Что тебе надо? Чего ты тут забыл? Мужик от двери отшатнулся, замер. Стоит, сопит, щурится в темноте, пытается разглядеть её лицо. Шатается. -Ты... Ты меня обворовала! Часы сняла дедовы! Деньги взяла! -Да бог с тобой, дурень! Я тебя впервые вижу! Она вышла на крыльцо в старой ночной рубахе, босая, растрёпанная, с мокрыми от слёз глазами. Мужик присмотрелся, шагнул ближе. Дарья Петровна разглядела его - ровесник её, лет под пятьдесят, жилистый. Лицо красное, глаза пьяные, но будто добрые. Хороший мужик, видать, только набрался по самые уши. Он постоял, помолчал. Потом сел на крыльцо, прямо там, где стоял, обхватил голову руками, затих. - И верно... Не ты... Та чернявая была, худая, как жердь. А ты... А ты красивая... Круглая. Как булка. Мужик глядел на неё с мальчишеским задором, с интересом. Дарья Петровна так и замерла. Сто лет её так никто не называл. Потом спохватилась, ушла в дом, принесла ковшик холодной воды. -На. выпей. Протрезвеешь маленько. Мужик жадно припал к ковшу, напился, вытер рот рукавом. И начал рассказывать. -Я с соседней деревушки, из Глуховки. Сегодня на лесопилке получку дали. Жена мне утром наказала -"Иди сразу домой, не пей". А я... ослушался. С мужиками на радостях отметил. Там для путников, при дороге стол возле леса стоит, скамейки. Откуда-то баба взялась, худая, черная вся, в платье нарядном. Спьяну она нам приятной показалась. Вино принесла, напоила нас. Я уже под стол скатился, когда уходила, по пути мои часы сняла и карманы проверила. За юбку её цап, а она мне на ухо шепнула "Я живу в Комаровке, в третьей избе с краю... Приходи, милый, я тебя жду..." Ну я, дурак, и пришёл. Дарья покачала головой. -Вот дуралей... Неужто вор настоящий свой адрес скажет? Стащила ваши денежки и адрес указала, где её искать... Мужик покивал, вздохнул тяжело. -Эх...А что я жене скажу? Как пить дать, прогонит метлой, по башке настучит. Мало того что бабу чужую привечал, дак ещё и без денег остался, и без часов... Он помолчал. Потом взглянул на Дарью с интересом, прищурился. -А может, я у тебя останусь? А? Ты ведь безмужняя, видать, раз сама на шум вышла. Чаю бы выпили с мёдом, погрелись б... Я так-то мужик крепкий, мировой... Федя меня зовут. Тебя-то как, красавица? Дарья Петровна замерла. Сердце у неё ёкнуло, как в молодости. Мужик-то и правда видный, кряжистый, лицо усталое, но приятное, глаза карие, не злые. И голос такой густой, как мёд. -Дарья я... "Господи, может, так и правда сбылось? Может, это он тот самый, кого я себе намолила?" И тут же вспомнила, как жила с мужем. Как тот ни одной юбки не пропустил. Как по ночам домой не приходил, а она сидела у окна, ждала, плакала. Как он ушёл к другой, и сын маленький на улицу выбегал, кричал -"папка, папка!", а тот даже не обернулся. И будто в груди у неё что-то обломилось. Схватила она тряпку, что на завалинке висела, мокрую, тяжёлую и как огрела мужика по плечу, по голове, по спине! Кричала так, что голос сорвался. -Домой! Иди домой, бестолковый! Нечего с чужими бабами чаи гонять! Ещё не хватало, чтобы я горе кому доставила! У тебя жена есть, понял? Жена! Мужик от неожиданности вскочил, руками заслонился, даже отбежать не успел, отмахивался от тряпки. -Ты чего, сдурела?! -Может и так. Не твоего ума дело. А ты домой иди. Дарья Петровна заговорила уже спокойнее, опустила тряпку, перевела дух. -И жене скажи, что ограбили тебя по пути, отлупили. Скажи, мол, на дороге лихие люди напали, деньги и часы отобрали и ещё в лесу продержали. Приголубит она тебя с жалости, накормит, в баньке попарит. И не вздумай ей про бабу чужую рассказывать, а то и правда метлой прогонит. Иди, иди. И не возвращайся. Мужик постоял, поправил рубаху. Посмотрел на Дарью Петровну и потопал домой. А сама даша прислонилась к косяку, закрыла глаза. Сердце колотилось, в ушах слышно было. В избе всё же ещё пахло травами, горько, тоскливо. Она постояла, потом пошла на кухню. Открыла чугунок с остывшим отваром, вылила всё в умывальник, пучок трав, что висел над печкой, сняла и выбросила в печь. -Прости меня, Господи. Прости, дуру старую. Не надо мне колдовства твоего. Как есть жить буду. Наутро, когда она вышла доить Зорьку, за воротами, в заборе между досками, был воткнут букет - простые полевые ромашки и немного мятых васильков. Дарья Петровна оглянулась, никого нет кругом. Только дорога слегка пылит вдалеке.. Прошло две недели. Дарья уже и думать забыла про мужика того,мало ли их, пьяных, по дорогам шастает. Сегодня базарный день - она уже вернулась, купила пряников себе, сахару. Все дела успела сделать и корову подоила, кур покормила, огород полила. Сидит на лавке перед воротами, отдыхает в тени яблони, смотрит кто- мимо идёт, развлекается по-своему. И вдруг видит - по улице идут двое. Мужик тот самый, что к ней стучал, двери ломал и баба с ним, плотная, румяная, в цветастом платке, тяжелой походкой, но с улыбкой во всё лицо. Дарья аж вскочила. Сердце ёкнуло. Думает в дом забежать на всякий случай...."Ну вот, доигралась! Сейчас мне от его жены достанется на орехи... За чаи, что не выпили, за поцелуи несостоявшиеся...» А они идут. Мужик виновато так мнется, глаза в землю прячет. А баба прямо к воротам зашла, с ходу выпалила. -Дарья, здравствуйте! Не ждали? А мы вот вас проведать решили, после базара. Хоть и не близко, да ноги сами принесли. Федька, да поставь ты сумки пудовые, не убегут. Дарья Петровна рот раскрыла, слова вымолвить не может. А Лизавета уже в калитку заходит, в руках что-то несёт, большое, пухлое. -Вы уж простите, что без приглашения. Да куда ж я теперь, коли мне мой дурень всё уши прожужжал про вас! Сто раз ему говорю, язык бы свой укоротил, нет, всё выболтал, простофиля! И она глянула на мужа с такой смесью любви и строгости, что тот аж ссутулился. -Пришёл, говорит, к одной бабе в Комаровку, хотел остаться, а она меня мокрой тряпкой огрела да выгнала, да так по-доброму, говорит, с теплом шлёпала. Вот, мол, какая попалась, не то что ты, Лиза, злыдня. А та, говорит, добрая, заботливая, и рука у неё тяжёлая, хозяйская... Дарья Петровна поперхнулась воздухом. -Так он вам рассказал всё... -Всё, всё! Как есть всё! Я его, дурня, сначала калошей по спине и огрела, чтоб неповадно было по чужим бабам шастать. А потом думаю - нет, Лиза, погоди. Какая ж это баба, коли такого видного, хоть и пьяного мужика не приютила, а тряпкой выгнала? Значит, порядочная. Вот мы и решили вас проведать, спасибо сказать. Она развязала узелок и достала платок пуховый, мягкий, с вышитыми по краям узорами. -И подарок принести. Сама вязала, для сестры. Три месяца сидела, не вставала. Носите на здоровье, а сестре я новый свяжу, всё одно она ближе к зиме приедет. От нас, от чистого сердца, и от этого дуралея. Федя стоял рядом, переминался, уши красные, затылок чешет. По трезвости уже не такой боевой да смелый. -Вы уж простите меня, Дарья. Я тогда... ну... совесть потерял. А вы меня вразумлили. Спасибо. Дарья взяла платок, прижала к груди. Слезы вдруг навернулись, как-то нежданно, сами собой. -Да что вы..Я ж ничего такого не сделала... Лиза перебила её. -Дарья, а вы заезжайте в субботу к нам в Глуховку. Тут недалеко, километров десять от вас. Пирогов напеку, самогоночки поставим, посидим по-соседски. Брата своего позову. Чего будете одна вечер коротать? -Неловко мне, Лизавета... -И не спорьте! Приедете, и всё. Я в субботу жду. Если не приедете, сама за вами приеду на лошади. И ушли. Фёдор сумки поднял, на прощанье обернулся, кивнул, губы сжал, то ли извинялся, то ли прощался. А Лизавета его под локоть тащила, и слышно было, как она ласково ворчит. -Эх ты, горе луковое... Хорошо, хоть у бабы этой ума хватило... Дарья Петровна три дня ходила сама не своя. Платок перебирала, в зеркало глядела, морщины есть конечно, и волосы сединой тронуты, но ничего, ещё о-го-го. К субботе собралась, платье выходное достала, что десять лет в шкафу висело, волосы уложила. И поехала. В Глуховке её встретили как дорогую гостью. Лизавета на стол такого наставила и соленья, и пироги с капустой, и курица жареная, и самогонка ядрёная. Брат её, Анатолий, всё это время сидел напротив, как сыч нахохлившийся, поглядывал на Дарью. Видно Лиза силком его к себе назвала. Небось, даром ему Даша старая не нужна... Мужик, надо сказать, видный - высокий, плечи широкие, руки в мозолях, но взгляд мягкий, внимательный. Волосы русые, с сединой на висках, и усы такие же, аккуратные, глаз не оторвать. Первый час на Дашу глядел обиженно, а потом заметил, что чашка пустая у ней. Подошел неловко, кипятку налил, сверху заварки капнул. -Пирог с виней берите. Я его притащил. Токо он подгорел чуток... Оставшийся вечер он только и делал, что чай ей подливал. Как только кружка пустела,тут же подхватывался, наливал свежего. Даша уже наизусть дорогу до нужника выучила. Пока она ходила, он пироги перед ней ставил, а ей сам выбирал куски получше, с мясом, с яйцом. Дарья Петровна смущалась, отмахивалась, с непривычки. -Да что вы, Анатолий, я ж не голодная... -Ешьте, Дарья. Вон вы какая ладная, но худоватая... Надо поправляться. К вечеру, когда гости разошлись и в избе остались только Лизавета, Фёдор да Дарья Петровна с Анатолием, стало прохладно. Дарья Петровна поёжилась, рукавом прикрыла плечи, да виду не подала.

Суп для Лёвки. Рассказ Ничего страшного, по сути, не случилось. С точки зрения не знающего человека - просто продавался старенький дом. Из-за участка, который расположился в пятнадцати километрах от города. Его купил Саша. Хмурый мужчина с печальными глазами. В разводе. Неплохой, положительный, помогает бывшей жене, дочери. Всё кажется почти идеальным. Только был один момент. Дом продавался с собакой. Пёс сидел в утеплённой пеноплексом будке и глазел любопытными глазёнками вокруг. Саша был против такого бонуса, так и сказал риэлтору - пусть забирает свою собаку. Хозяин сказал, что продаёт именно с собакой, иначе отказ. Риэлтор подмигнул Сашке, мол, купишь и отправишь мохнатого в свободное плавание. - Вон сколько их бегают, и ничего, довольные. Им на воле лучше. Никто проверять не станет.

Голуби. Рассказ Лера снимала комнату в общежитии уже пять лет. Пять лет просыпалась от хлопка двери общей душевой. Вдыхала запах чужих сигарет и жареной картошки - он проходил сквозь щели. Смотрела на бельевую верёвку под потолком коридора, где всегда сушились чужие носки и цветастые трусы. Её комната была крохотной - кровать, шкаф, стол, плитка на два конфорки. И куча вещей в коробках, потому что разместить их было негде. Лера работала консультантом в салоне мебели. Рассказывала людям, как обустроить уютные гостиные, просторные спальни и удобные кухни. А сама возвращалась в клетку, где не помещался даже нормальный диван.

Шкварка. Конец света отменяется Уборщицу тётю Зину в офисном центре боялись все. Считали злой. От директора до стажёра. Если она шла по коридору с ведром, сотрудники замирали, делали вид, что безумно заняты, и старались не смотреть ей в глаза. Потому что тётя Зина видела всё. Крошку на полу. Пятно от кофе на столе. Пустой судок в холодильнике, который кто-то забыл выбросить. И за каждую провинность следовало наказание - долгая, смачная ругань, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Из кабинетов частенько слышался её голос. -Я вам тут не домработница! У вас что, мамы дома нет? Или вас так воспитывали, что за собой убрать не можете? Сотрудники называли её между собой Грымзой, Ведьмой и "вечно недовольной". Молодые особенно возмущались... -Ну как можно быть такой злой? Мы же все люди, могла бы и по-человечески сказать. -Это они, старшее поколение, все такие - ни улыбки, ни доброго слова. Хоть бы раз что-то нормальное сказала.. Тётя Зина слышала, конечно. Но виду не подавала. Только сильнее сжимала швабру и ворчала громче обычного. А дома её ждала пустая квартира, фиалка, что никак не хотела цвести, и отложенные на похороны тридцать тысяч. Она копила их уже пять лет. Смешно, конечно, но грустно. У неё даже родственников почти не осталось. В тот понедельник она вышла на утренний обход и замерла. У дальней лужайки, под кустом сирени, лежал комок серой шерсти. Он был такой маленький, что его можно было принять за скомканную тряпку, если бы не слабое подёргивание. Глаза почти слиплись от гноя. Шерсть свалялась и торчала клочьями. Блохи скакали по нему так густо, что казалось, шкурка дышит. Котёнок не мяукал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и, кажется, уже не ждал ничего. Даже не пытался чесаться. Тётя Зина сглотнула. Оглянулась. Никого. -Кто ж тебя сюда... Горемыка... Она не любила животных. А этот и вовсе - больной, блохастый, полумёртвый. Брезгливость поднялась к горлу. Она достала из кармана пакет, надела на руку, подошла. Котёнок даже не дёрнулся, когда она взяла его за шкирку. Только ноги беспомощно повисли. Худой, как скелетик. Она, осторожно опустила его в коробку из-под офисной бумаги. -Ну что за люди! Выкинуть живое существо! Чтоб у вас руки отсохли! Конец света уже не за горами... Я сейчас живо найду этого изувера! Она решительно пошла по этажам. Начала с первого. Заглядывала в кабинеты, сверкая глазами.

Плед Миле уже шестьдесят. Она живёт одна в небольшой квартире, которую когда-то купила сама уже после того, как всё рухнуло. Дочь Алёна приезжает изредка, но тепла между ними нет, разные по характеру, да и упрекает она маму, мол, лишила ты меня и папки и сестры... Мила соглашаясь, кивает головой, обреченно так, но уже без слёз... Мила по утрам пьёт чай из кружки с трещиной, той самой, которую Андрей когда-то привёз из командировки. Других кружек у неё полно, целый сервант, но она берёт именно эту. Потому что трещина напоминает ей - всё хорошее когда-то может разбиться...