Оленька Сёмина (Лайкам)

Апрель в тот год выдался дружный: снег сошёл за одну неделю, по улице Вязовки бежали мутные ручьи, и грачи с утра до темноты кричали на старых ветлах за околицей. Дом Матвея стоял третьим от края, большой пятистенок под тесовой крышей, потемневший от дождей до цвета речной воды. На всю деревню он был один такой: с двумя крыльцами. Одно, уличное, было хоженое, со ступенями, истёртыми до желобков, а второе, с огородной стороны, ещё в войну заколотили горбылём, и доски успели посереть, врасти в стену, будто так и было задумано от века. Пахло в доме блинами, воском и мокрыми полушубками: на девятый день по отцу собрались родня и соседки. Самовар отпыхивался на столе, как живой. Николай сидел в переднем углу и слушал вполуха, как старухи поминают Матвея: и молчун-де был, и работник, и худого слова от него никто не слыхал. Над головой, промеж свадебных и армейских снимков, висела старая карточка: двое мужиков сидят на брёвнах свежего сруба, один тёмный, насупленный, батька, а второй светлый,